Правнук Петра

Глава 12 Новый...Новый, новый год

Санкт-Петербург, Зимний дворец. 3 января 1761 года

Утро было тихим.

Не просто зимним, не просто дворцовым — тихим по-настоящему. Так бывает после долгой грозы, когда гром уже ушёл за горизонт, дождь перестал бить по крышам, а люди всё ещё боятся говорить громко, словно не уверены: кончилось ли всё на самом деле.

Я проснулся раньше Анны.

За высокими окнами стояла синяя петербургская темнота. Снег на Дворцовой площади лежал ровно, без следов, только у караулов темнели полосы протоптанной земли. Внизу менялись часовые. Ровный удар сапог. Короткое слово команды. Скрип ремней.

Гвардия снова несла службу.

Не решала, кому жить и кому править. Не стояла толпой перед дворцом, не ждала, чьё имя поднимут на знамёна. Просто несла службу.

И это почему-то было важнее всех вчерашних речей.

— Ты опять не спишь. — Тихо сказала Аня за моей спиной.

Я обернулся.

Она сидела на постели, завернувшись в лёгкое покрывало, рыжие волосы рассыпались по плечам. Сонная, тёплая, настоящая. И от одного её вида становилось легче.

— Сплю. — Улыбнулся я. — Очень даже сплю. Просто с открытыми глазами.

— Императоры, выходит, теперь так делают?

— Императоры, похоже, теперь много чего делают. Например, пытаются понять, как за три дня успели получить страну, мятеж, похороны, Сенат, гвардию и два десятка людей, которые уверены, что именно они знают, как надо управлять Россией.

Аня тихо фыркнула.

— Ты сам говорил: хуже всего, когда никто ничего не знает.

— Говорил.

— Вот и радуйся. У тебя теперь много умных людей.

— У меня теперь много умных людей, каждый из которых хочет быть самым умным в комнате.

— Значит, ставь их в разные комнаты.

Я посмотрел на неё и рассмеялся.

— Аня, ты страшный человек.

— Я жена императора. Мне положено.

Она поднялась, подошла ко мне и встала рядом у окна. Несколько мгновений мы молчали.

Петербург медленно просыпался. Над Невой висел морозный пар. Дым от труб поднимался почти прямо вверх. Город был большим, холодным, деревянно-каменным, ещё молодым, ещё не до конца уверенным в себе. Но он уже был столицей. Моей столицей.

— Ну вот и пришло новое время. — Тихо сказал я.

— Оно пришло ещё тогда, когда ты решил не прятаться. — Ответила Аня.

— Нет. Тогда пришёл я. А новое время начинается только теперь. Когда все перестают смотреть, кто победил, и начинают спрашивать: что дальше?

Аня положила ладонь мне на руку.

— И что дальше, Дан?

Я вздохнул.

Вопрос был простой. И от этого почти страшный.

Россия в начале 1761 года была огромной страной, в которой всё держалось на привычке, страхе, расстояниях и людях.

Столичный приказ мог идти до Сибири месяцами. Полк мог числиться полным, а в действительности не иметь сапог, лошадей, сухарей или половины людей. Губернатор мог быть верен короне, пока корона сильна, и начинать думать о собственной выгоде в ту самую минуту, когда в Петербурге появлялась неопределённость.

Армия воевала с Пруссией, гвардия только что попыталась вмешаться в судьбу престола, казна была запутана в старых ведомствах, двор разделён на десятки родовых, денежных и придворных интересов.

Но у России было другое.

Люди.

Солдаты, которые могли стоять под пушками дольше, чем от них ожидали. Купцы, способные вести товар через лёд, шторм и полмира. Мастера, делавшие металл на Урале. Казаки, знавшие степь лучше любой карты. Крестьяне, кормившие страну, несмотря на всё, что эта страна с ними делала.

И ещё была память.

О Петре. О старой Руси. О том, что страна уже умела подниматься, когда казалось, что сил нет.

Главное было не сломать это. Не попытаться за один день сделать Россию другой. А заставить её двигаться.

— Дальше — работать. — Наконец сказал я. — Не красиво говорить. Работать.

— Сенат?

— Сенат. Дивизия. Офицерские школы. Флот. Южное направление. Балтика. Деньги. Польские земли. Москва. И ещё, конечно, люди, которые почему-то решили, что стрелять в меня — хороший способ изменить историю.

— Ты ведь понимаешь, что это не последний выстрел?

— Понимаю.

Она нахмурилась.

— И всё равно улыбаешься.

— Потому что если я перестану улыбаться, они решат, что победили.

Аня посмотрела на меня серьёзно, долго.

— Только не делай вид, что тебе не страшно.

Я опустил взгляд.

— Страшно.

— Вот. — Она прижалась ко мне. — Значит, будем бояться вместе. Но делать всё равно будем.

— Это у нас семейное?

— Это у нас теперь государственное.

Я рассмеялся уже громче.

Потом за дверью осторожно кашлянули.

— Ваше величество. — Донёсся голос камердинера. — Канцлер и господа, вами вызванные, ожидают в Малой зелёной гостиной.

— Видишь? — Сказал я Ане. — Новое время уже стоит под дверью и кашляет.

— Тогда не заставляй его ждать.

В Малой зелёной гостиной было тепло, светло и почти по-домашнему тесно.

Шереметев стоял у камина, прямой, спокойный, с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, решившего принять на себя слишком большую ношу и не жаловаться. Долгоруков сидел за столом, уже разбирая какие-то бумаги. Юсупов смотрел в окно и, кажется, успел заметить всё: сколько караулов на площади, кто с кем говорил у дверей, кто нервничал из лакеев.

Демидов был мрачен и огромен, будто явился не на государственное совещание, а проверять, почему плохо работает доменная печь. Строганов держал перед собой тонкую папку с аккуратными листами. Черкасский нетерпеливо ходил от стены к стене. Ефремов, не признававший лишней мебели, стоял, прислонившись плечом к колонне.

— Государь. — Первым поклонился Шереметев.

— Господа. — Я кивнул. — Садитесь. Сегодня без длинных речей. Их и так было достаточно.

— Это отрадно. — Сухо заметил Долгоруков. — После длинных речей обычно остаётся много коротких бед.

— Вот за это я вас и ценю, князь. Вы умеете испортить человеку утро так, что оно становится полезным.

Уголок рта Долгорукова чуть дрогнул.

Аня села рядом со мной. Никто уже не удивлялся её присутствию. За эти дни все успели привыкнуть: если я говорил о будущем, Аня была рядом. Иногда молчала. Иногда задавала один вопрос, после которого взрослые мужчины с орденами и седыми висками начинали передумывать собственные решения.

— Итак. — Я положил ладони на стол. — Сенат заработал. Первые распоряжения ушли. Но это было только удержание страны на месте. Теперь надо дать ей направление.