Страница 44 из 129
Подписи. Доклады. Споры. Список назначений. Отчёт о раненых. Письмо из одного полка. Ещё письмо. Карта. Разговор с духовенством. Разговор с лекарями. Разговор с Анной, который я потом помнил только по тому, что она заставила меня поесть.
А тридцать первого вечером нас снова собрали в маленькой гостиной.
Без парада.
Без большого двора.
Без музыки на весь дворец.
Столица ещё носила траур. Елизавета Петровна ещё не была похоронена. На площади стояли усиленные караулы. В кабинетах лежали депеши. Где-то по дорогам бежали Шуваловы. Где-то люди уже приносили новую присягу.
Но Новый год всё равно приходил.
На столе стояло немного вина, хлеб, жаркое, пироги, сыр, фрукты, которые каким-то чудом нашлись в дворцовых кладовых. Анна распорядилась, чтобы принесли и нормальную еду для Родиона с его ребятами, а не только придворную красоту на тарелках.
— Потому что от придворной красоты Мирон через час начнёт есть мебель, — пояснила она.
Мирон, услышав это, очень серьёзно посмотрел на резную ножку стула.
— Не начну, — сказал он. — Дерево сухое.
Все засмеялись.
На этот раз не так резко.
Не так страшно.
Борис поднял кубок.
— За тех, кто не дожил до этого вечера.
Мы встали.
Без громких слов.
Потом Ян сказал:
— А теперь, полагаю, можно и за тех, кому придётся дожить до следующего.
— Это уже звучит тревожно, — заметила Лидия Кумани.
— Я финансист. Я иначе не умею.
— Ты не финансист, — сказал Николай Юсупов. — Ты бедствие в хорошем кафтане.
— Зато полезное бедствие.
Анна сидела рядом со мной. Иногда её плечо касалось моего. Иногда она улыбалась девочкам. Иногда вдруг становилась серьёзной и смотрела на меня так, словно проверяла: здесь ли я ещё или уже снова ушёл в бумаги и планы.
Я старался быть здесь.
Правда старался.
Но потом всё-таки поднялся и подошёл к окну.
Петербург лежал передо мной в снегу и темноте. Редкие огни дрожали в домах. Над Невой стояла белая мгла. Дворцовая площадь была почти пуста, только часовые двигались у постов.
Два дня назад здесь стояла гвардия.
Два дня назад решалось, останется ли Россия страной или станет добычей тех, кто быстрее успеет схватить власть за горло.
Анна подошла бесшумно.
— О чём думаешь?
— О том, что всё только начинается.
— Это я уже поняла.
— Весной Москва. Потом запад. Армия. Города. Дороги. Кёнигсберг. Киев. Крым. Кавказ. Школы. Флот. Земли, которые ещё не знают, что однажды станут частью чего-то большего.
Она взяла меня под руку.
— И ты опять хочешь сделать всё сразу.
— Нет. — Я усмехнулся. — Я хочу сделать всё правильно. А это, оказывается, ещё труднее.
— Дан.
Я посмотрел на неё.
— Ты не обязан быть один.
За спиной кто-то громко спорил. Кажется, Ефрем доказывал Петеру Крайцеру, что лошадь умнее большинства чиновников. Петер, с каменным лицом, объяснял, что лошадь не умеет читать распоряжения. Родион смеялся. Мария Шереметева что-то рассказывала Фросе. Груня зорко следила, чтобы никто не выпил слишком много. Ян уже пытался уговорить Демидова вложить деньги в какую-то торговую схему, а Демидов отвечал, что сперва посмотрит, не украдёт ли Ян собственный договор.
Мои люди.
Молодые. Разные. Упрямые. Не готовые ещё ко всему, что на них свалилось.
Но уже не дети.
Я обернулся к ним.
— Идём, — сказал я Анне.
— Куда?
— В Новый год. Раз уж он пришёл.
Новый год наступил без пушек.
Без нового мятежа.
Без чужого имени на знамёнах.
А утром третьего января нам предстояло начать работу.
И теперь уже никто не сомневался: работать придётся по-новому.