Правнук Петра

Глава 10. Утро после мятежа

26 декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Зимний дворец

Утро пришло в Зимний дворец не светом, а холодом.

С Невы тянуло сырой белой мглой; она липла к окнам, лежала на карнизах, забивалась в щели старых рам. В коридорах пахло воском, мокрой шерстью, оружейным маслом и лекарствами. У каждой лестницы стояли караулы. Не парадные, не нарядные — усталые, злые после бессонной ночи, с красными глазами и пальцами, задубевшими на ружейных ложах.

За несколькими запертыми дверями сидели арестованные.

Где-то дальше, в нижнем крыле, тихо стонал раненый.

А за стенами дворца Петербург просыпался и уже шептался. Говорили разное. Что императрица умерла. Что во дворце была стрельба. Что наследник то ли убит, то ли бежал, то ли сам приказал стрелять по гвардии. Что Шуваловы взяли верх. Что Шуваловых больше нет. Что ночью на площади видели ангела с саблей.

Последнее мне особенно понравилось.

— Хоть не чёрта. Уже хорошо. — Думаю я, застёгивая кафтан.

Анна сидела у камина, закутавшись в тёмный шерстяной платок поверх ночного платья. Рыжие волосы она кое-как собрала, но несколько прядей всё равно выбились и светились в полумраке, как огоньки.

Она не спала. Конечно, не спала.

— Ты опять идёшь без завтрака, — сказала она.

— Я сейчас государство спасаю. Оно подождёт каши.

— Государство, может, и подождёт. А ты потом рухнешь где-нибудь прямо посреди Сената. И очень торжественно.

На низком столике уже стояла тарелка с хлебом, холодным мясом и кружка горячего сбитня. Я вздохнул, сел, быстро отломил кусок хлеба.

Анна смотрела на меня молча.

Вчера она видела меня в крови. Не моей — к счастью, почти не моей. Видела, как я отдавал приказы, как выводили пленных, как уносили тех, кому уже не могли помочь. Почти видела смерть Елизаветы, мятеж, выстрелы в дворцовых галереях.

И всё равно сейчас думала не о Сенате и не о власти.

Обо мне.

— Не смотри так, — попросил я тихо.

— Как?

— Будто хочешь запомнить меня перед походом на войну.

Она нахмурилась.

— А разве это не война?

Я хотел отшутиться. Уже почти сказал что-то лёгкое, привычное. Но не вышло.

— Не знаю, Ань. Вчера была драка за дворец. Сегодня начинается война посложнее. Там враги хотя бы стоят напротив и часто сами машут оружием.

— А здесь?

— Здесь улыбаются. Кланяются. Говорят о верности. А потом считают, сколько у тебя осталось друзей, солдат и денег.

Она протянула руку, поправила воротник моего кафтана.

— Тогда не верь улыбкам.

— Я и не собирался.

— И не пытайся всё сделать один.

Я накрыл её ладонь своей.

— Это вот самое сложное.

В дверь постучали.

— Государь, — раздался голос Родиона. — Старшие господа собрались. Молодые в коридоре. Новгородцы всё держат.

— Иду.

Анна поднялась вместе со мной. На миг прижалась лбом к моему плечу, совсем тихо, чтобы никто не видел.

— Возвращайся, Дан.

— Я теперь, между прочим, император. Мне положено возвращаться красиво.

— Дан.

— Вернусь.

__________________________________________________________________________________________

В зале, который вчера ещё был просто одной из дворцовых комнат, сегодня сидела Россия.

Не вся, конечно. Россия слишком велика, чтобы поместиться даже в Зимнем дворце. Но её память, её старые фамилии, её привычка жить родом, службой, землями, долгами и взаимными обязательствами — всё это было здесь.

Три старших дома и ещё многие близкие сейчас собрались тут.

Долгоруковы. Шереметевы. Юсуповы. Бековичи-Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Шнайдеры. Крайцеры. Кумани. Багратиони. Бакихановы. Кимы. Ивановы.

Они сидели не как подданные, пришедшие выслушать приказ. Пока ещё нет. Они сидели как люди, привыкшие переживать смену государей и понимающие, что пережить её удаётся не всегда.

Василий Долгоруков держался неподвижно, почти сухо. Рядом с ним Анастасия Васильевна смотрела так внимательно, будто не упускала даже то, как я ставлю ногу.

Пётр Шереметев был мрачен. Его жена, маленькая рыжая Варвара Алексеевна, наоборот, казалась живее всех; только пальцы у неё были сжаты так крепко, что побелели костяшки.

Юсупов глядел спокойно. Слишком спокойно. Он уже считал варианты — не из измены, а потому, что иначе не умел.

Прокофий Демидов хмурился так, словно весь вчерашний мятеж лично испортил ему партию уральского железа.

У дальней стены стояли Родион, Мирон, Тихон, Степан и Яков. Чуть дальше — Груня, Фрося и Дарка возле Анны. Новгородцы держали двери, лестницу и коридор.

А в коридоре, за распахнутыми створками, теснилась наша молодёжь.

Все четырнадцать родов.

Те, кто ещё недавно спорил, ездил верхом, шутил, учился фехтовать, ссорился из-за пустяков и считал будущую службу чем-то далёким. Теперь они стояли за дверью императорского совета. И хорошо понимали: если я ошибусь — платить будут не только взрослые.

Я сел во главе длинного стола.

Сел — и на мгновение почувствовал, как внутри всё замерло.

Вот она, власть.

Не золотая корона. Не парад. Не крики толпы.

Стол. Бумаги. Холодный зал. Люди, которые ждут, в какую сторону ты повернёшь страну.

— Докладывайте, — сказал я.

Первым встал Суворов.

Он почти не изменился за ночь. Всё такой же сухой, быстрый, собранный. Только под глазами легли тени, а на рукаве виднелось тёмное пятно, которое он, кажется, даже не заметил.

— Мятеж к рассвету подавлен, государь. Основные группы разоружены. В городе спокойно. На Васильевском острове и у казарм выставлены усиленные караулы. Мосты, почта, арсеналы, Адмиралтейство и казна под охраной.

— Потери?

Суворов помолчал коротко. Не потому, что не знал. Потому, что каждую цифру сначала пропускал через себя.

— У нас — двадцать один убитый. Раненых больше полусотни. У мятежников убитых тридцать семь, раненых и взятых — около двухсот. Точное число ещё уточняют.

В зале стало тише.

Двадцать один человек.

Вчера они ещё ели, смеялись, ругались на холод, писали письма домой. А сегодня лежали в дворцовой церкви, накрытые шинелями.

— Имена погибших представить мне отдельно, — сказал я. — Семьям — немедленную помощь. Раненым — лучших лекарей, какие есть в городе. Не по чину. По нужде.

— Будет исполнено.

— Гвардия?

На этот раз ответил Пётр Шереметев.