Страница 38 из 129
Сказать правду нельзя, пока нельзя.
Не всю.
Да и правда у меня была такая, что после неё нормальный человек сначала проверит, не заболел ли я, а потом позовёт лекаря.
— Человек, которому очень не нравится, когда другие решают за него, как должна жить Россия, — ответил я.
Родион усмехнулся.
— Это я понимаю.
— Вот и хорошо.
Он помолчал, вертя в пальцах кружку с квасом.
— А если за тобой придут?
— Придут.
— И что тогда?
Я посмотрел на комнату.
На Анну, объяснявшую Фросе что-то про буквы.
На Груню, которая уже спорила с Марией так, будто они знакомы лет десять.
На новгородцев, матросов, дворян, вчерашних уличных людей.
На тех, кто ещё недавно был сам по себе.
— Тогда встретим, — сказал я.
Родион кивнул.
И больше вопросов не задавал.
_______________________________________________________________________________________________
Через два дня всё наконец стихло.
Старшие разъехались по своим делам. Молодёжь вернулась к занятиям, письмам, семейным обязанностям и тем бесконечным разговорам, которые начинаются после первого настоящего дела.
Новые люди получили комнаты, одежду, первые поручения и столько впечатлений, что ещё долго не могли уснуть.
Фрося начала заниматься с учителем, которого Анна нашла почти немедленно.
Степан составил список того, что нужно укрепить, заменить и починить.
Дарка умудрилась за день узнать дворец лучше некоторых слуг.
Тихон действительно ушёл в разведку — пока только по двору и прилегающим улицам, но вернулся довольный, как кот, стащивший сметану.
Родион большую часть времени проводил с Семёном Рудаком и Матвеем Таровым. Учился молча, внимательно, без лишних слов.
За окном шёл дождь.
Тихий.
Ровный.
Он стучал по стеклу, стекал по карнизам и размывал огни Петербурга в золотистые пятна.
Анна сидела на подоконнике, завернувшись в плед. Рыжие волосы она распустила, и теперь они мягко падали на плечи. Она смотрела на город так, будто пыталась разглядеть за мокрыми крышами ответы на вопросы, которых никто пока не знал.
Я подошёл сзади и обнял её.
Она откинулась ко мне спиной.
— Устал? — спросила она.
— Немного.
— Врёшь.
— Очень.
Она повернулась ко мне.
В её глазах было всё сразу: тревога, нежность, упрямство, усталость.
И любовь.
Та самая, от которой иногда становится страшно, потому что понимаешь, сколько можешь потерять.
— Ты убил человека, — тихо сказала она.
Я кивнул.
— Да.
— Тебе тяжело?
— Да.
Она взяла мою ладонь в обе руки.
— Ты спас Фросю.
— Я знаю.
— И всё равно тяжело.
— И всё равно.
Анна притянула меня ближе.
— Хорошо.
Я посмотрел на неё.
— Хорошо?
— Хорошо, что тебе не всё равно. Значит, ты ещё ты.
Я закрыл глаза.
Она всегда умела сказать именно то, что нужно.
Даже когда сама не представляла, насколько точно попадает.
— Я скучал по тебе, — сказал я.
Она улыбнулась.
— Мы два дня были в одном доме.
— И всё равно скучал.
— Это уже какая-то болезнь.
— Тяжёлая. Неизлечимая.
— Бедный великий спаситель России.
— О, это уже звучит опасно.
— Дан.
— Иду.
Мы целовались долго.
Без спешки.
Как люди, которые слишком часто смотрели смерти в глаза — и теперь вдруг получили право просто быть рядом.
За окнами шумел дождь.
Петербург жил своей большой, холодной, опасной жизнью. В его переулках ещё прятались люди, готовые продать чужую жизнь за серебро. В домах старых родов горели свечи над заговорами. Где-то уже двигались те, кто решил свалить вину на Рюриковичей. Где-то другие — возможно, сами Рюриковичи — пытались понять, кто и зачем втягивает их в чужую игру.
Впереди были враги.
Тайны.
Новые удары.
Но здесь, в тёплой комнате, была Анна.
Моя рыжая мечта.
Моя жена.
Моя сила.
И я вдруг совершенно ясно понял:
что бы ни готовили нам враги, какие бы старые роды ни шевелились в темноте, какие бы тайны ни прятались за громкими именами — теперь я не один.
У меня были свои.
И ради них стоило идти дальше