Правнук Петра

Глава 8. Ответный удар

28 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Осенний Петербург умел быть красивым.

Особенно если смотреть на него из высокого окна дворца, не чувствуя под ногами грязи, не слыша брани из переулков и не замечая людей, которым сегодня опять не повезло пережить ночь.

Серый утренний свет лежал на Неве ровной холодной полосой. Вода казалась тяжёлой, почти металлической. На противоположном берегу уже тронулись золотом деревья, но ветер с залива рвал листья с веток без всякой жалости и гнал их по мостовым, смешивая с песком, конским навозом и мокрой соломой.

Кареты глухо стучали колёсами по камню. Где-то вдалеке звонили колокола. Над городом стояли шпили, крыши, дым от тысяч печей — и вечная петербургская сырость, которая умела пробираться даже под дорогую одежду, за плотные стены и в самые богатые комнаты.

Но сегодня мне было не до видов.

На длинном столе передо мной лежала бумага.

Короткая, смятая, грязная. На одном краю расплылось тёмное пятно — кровь уже успела засохнуть и стала почти бурой. Бумагу нашли при одном из тех, кто пришёл убить меня несколько дней назад. А адрес нам назвал другой.

Не потому, что раскаялся.

Просто понял, что жить ему осталось недолго и торговаться он уже не успеет.

— Сенная сторона, двор за хлебными рядами, третий дом от канала, — тихо повторил я, снова пробегая глазами неровные строки. — Подвал. Спросить Хромого Савку.

— Место славное, — мрачно заметил Борис Шереметев, стоявший у окна. — Там честного человека можно встретить только случайно. И то он, как правило, сразу уходит.

— Или его уносят, — добавил Ефрем.

— Спасибо, Ефрем. Очень обнадёживает, — вздохнул Николай Юсупов, отрываясь от карты Петербурга.

— Я стараюсь, — невозмутимо ответил Ефрем.

В комнате собрались почти все наши.

Молодые главы, наследники, дети великих фамилий — четырнадцать родов, которые ещё недавно смотрели друг на друга с привычной дворянской настороженностью. Каждый был воспитан так, чтобы помнить: его семья старше, богаче, знатнее или хотя бы упрямее соседской.

Но за последние недели многое успело измениться.

На нас охотились.

Нас пытались использовать.

Нас пытались стравить между собой, заставить выбирать сторону, пока мы ещё сами не поняли, что именно происходит вокруг трона, двора и старых фамилий Империи.

И потому между собой мы как-то незаметно начали звать друг друга волками.

Наверное, потому, что каждый понял очень простую вещь.

Поодиночке нас съедят.

Вместе — ещё посмотрим, кто кого.

Анна сидела у камина, подтянув ноги на край кресла. Рыжие волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и светились в полумраке, будто в комнате горело сразу два огня — в камине и у неё на голове.

На ней был тёмный мужской камзол, подогнанный по фигуре, высокие сапоги и лёгкая кираса, скрытая под одеждой. На поясе — пистолет, нож и тонкий клинок. Не парадный наряд. Не одежда девушки, которую собираются оставить во дворце и велеть ждать новостей.

Она поймала мой взгляд.

— Даже не начинай, — сказала Аня раньше, чем я успел открыть рот. — Я иду.

— Ань…

— Дан. Нет.

Она поднялась и подошла ближе.

— Тебя уже пытались убить. Не раз. Мы идём в дом, где сидят люди, связанные с этим покушением. Я тебе жена, а не мебель, которую оставляют в комнате, когда начинается важное.

— И не просто жена, — негромко добавила Мария Шереметева. — А ещё человек, который стреляет лучше половины присутствующих.

— Половины? — тут же возмутился Борис.

Мария повернула к нему голову и невинно улыбнулась.

— Той половины, которая громче всех возмущается.

Борис открыл рот, приготовившись защищать честь семьи, рода, гвардии и, вероятно, всего мужского населения империи.

Потом подумал.

И закрыл.

Умнеет.

Медленно, но верно.

Я перевёл взгляд на старших.

Пётр Борисович Шереметев сидел в глубоком кресле у дальнего конца стола. Обе ладони лежали на набалдашнике тяжёлой трости. Лицо у него было спокойное, но я уже успел понять: хуже всего не когда он злится, а когда он становится вот таким — тихим, тяжёлым и очень внимательным.

Рядом с ним стояли Василий Долгоруков и старший Юсупов.

Три человека, каждый из которых видел службу, дворцовые интриги, кровь, войну и предательство. Они не перебивали нас, не пытались командовать заранее, не читали длинных наставлений.

Просто смотрели.

Слишком внимательно.

Наконец Шереметев заговорил:

— Это не прогулка.

— Мы понимаем, — ответил я.

Он покачал головой.

— Нет, Данила. Вы понимаете, что это опасно. Это разные вещи. Опасность можно представить. О ней можно поговорить за столом, держа в руках карту и чашку чая. А настоящая работа начинается тогда, когда перед вами окажется человек с ножом. Когда он попытается вас зарезать. Когда вы поймёте, что нельзя просто отвернуться, потому что за вашей спиной стоят другие.

В комнате стало заметно тише.

Он говорил не мне одному.

Смотрел на Михаила Долгорукова — сухого, собранного, уже державшего в пальцах лист с планом квартала. На Льва Демидова, который без показухи проверял крепление короткого карабина. На Георгия Багратиони, чьи глаза блестели слишком ярко — князь явно ждал не столько операции, сколько первого настоящего боя.

На спокойного Малика Бакиханова, который выглядел так, будто собирался не в преступный притон, а на переговоры с упрямыми восточными купцами.

На всех.

— Наши люди закроют район, — продолжил Шереметев. — Улицы, мосты, переулки, выход к каналу. Будут наблюдатели на крышах. Будут стрелки. Никто не выйдет незамеченным.

— Но в дом пойдёте вы, — добавил Василий Долгоруков.

— Проверка боем, — произнесла Евдокия.

— Именно, — кивнул Шереметев.

Евдокия посмотрела на старших прямо.

— А если мы не справимся?

Юсупов-старший чуть повернул голову.

— Тогда вмешаемся мы.

Он выдержал небольшую паузу.

— Но после этого вам придётся долго объяснять, почему вы не справились с тем, что могли решить сами.

Вот и всё.

Без красивых речей.

Без фальшивого героизма.

Нас не бросали в яму, не оставляли без помощи и не делали из нас пушечное мясо.

Нас ставили на край — и смотрели, сумеем ли мы устоять.

— Люди готовы? — спросил я.

— Готовы, — ответил Петер Крайцер.