Правнук Петра

Глава 27 Минск, здравствуй Минск

Утром город наплыл на нас — медленно, лениво, будто не торопился. Минск. Я увидел его первым — далеко, на самом краю видимости, там, где туман ещё не рассеялся и небо с землёй сливались в одну серую кашу. Силуэты — дома, башни, шпили, стены — обрастали деталями, как фотография в проявителе. И я подумал: вот. Ещё один город. Ещё одна ступень. Ещё одна порция людей, которые смотрят на тебя и пытаются понять — ты милость или беда.

Позади меня полтора месяца дороги. Полтора месяца — и из сборища четырнадцати родов, которые поначалу друг друга на дух не переносили, получилось нечто вроде семьи. Ну, как семьи — скорее волчьей стаи, где все знают, кто альфа, кто omega, и кто стащил последний кусок хлеба утром.

Ближний круг пересаживался на коней. Кто-то уже сидел в седле, кто-то ещё возился с портупеей, а кто-то — Кумани, ясное дело — допивал остатки утреннего чая, потому что Дмитрий без чая утром — существо, с которым лучше не разговаривать.

Борис Шереметев, рыжий, как пожар, орал что-то Ефремову. Ефремов отвечал с казачьей лёгкостью, и оба смеялись тем специфическим мальчишеским смехом, который означает: «я немного нервничаю, но ни за что в этом признаюсь».

Михаил Долгоруков ехал чуть позади, на фланге, и его глаза — холодные, считающие — уже, наверняка, прокручивали варианты от «всё идёт по плану» до «горим, прорываемся на восток, маршруты такие-то». Миша всегда жил с запасным планом в кармане. Иногда — с двумя.

Николай Юсупов не торопясь поправлял перчатки, и лицо у него было такое, будто он едет на званый обед. Не на встречу с городом, который ещё вчера был польским, а именно на обед. С курицей. И, может быть, с вином.

Лев Демидов, светловолосый, могучий, проверял орудийный замок. Руки — ловкие, тяжёлые — двигались так привычно, будто он родился с этим замком в руках и всю жизнь с ним не расставался.

Александр Строганов сидел в седле с той прямой осанкой, которая, я уверен, не гнулась бы и в кювете, и в грозу, и в землетрясении. Саша — человек-стена. Буквально.

Петер Крайцер щурился на город с педантичным любопытством инженера, который осматривает новое сооружение и уже прикидывает, где тут что-то не так.

Дмитрий Кумани — обаятельный, быстрый, уже что-то обсуждал с Багратионом. Оба — южане, оба — горячие — спорили с жаром, но без злобы. Я слышал обрывки: кажется, спор был о том, чей регион лучше. Спор, которому не существует решения, и оба это знали, и именно поэтому спорили с таким удовольствием.

Малик Бакиханов ехал молча, с непроницаемым лицом, и только глаза — тёмные, внимательные — выдавали, что он видит и слышит в три раза больше, чем показывает. Малик вообще умел смотреть так, будто у него кроме глаз — ещё пара, на затылке.

Сергей Ким — невысокий, плотный — молчал. Молчание Серёги было надёжнее, чем чужие клятвы. Он не обещал — он просто был, и от этого становилось спокойнее.

Иван Иванов-младший, высокий, угрюмый, смотрел на город лицом северного моря — то есть никак. Но рукавица на правой руке была уже натянута, и пальцы в ней сжимали повод крепче, чем обычно. Ваня волновался. Но Ваня скорее бы умер, чем признался в этом вслух.

Николай Черкасский-младший вертел головой с такой скоростью, что у меня шея заболела бы через минуту. Коля оценивал обстановку быстрее, чем другие люди дышали.

Ян Шнайдер — и не смотрел на крепостные стены, и не оценивал оборону. Ян смотрел на дома, на лавки, на вывески, и в его глазах горел азарт, потому что каждый новый город для Яна был не крепость и не территория — а рынок. И он видел его именно так: где купцы, где деньги, где можно торговать. Ян был из тех людей, которые, попав на необитаемый остров, через неделю организуют там биржу.

Девушки — рядом, на конях. Мария Шереметева, рыжая, как и её брат, сияла так, будто солнце встало исключительно ради неё. Мария вообще относилась к жизни с тем оптимизмом, который либо вдохновляет, либо раздражает — в зависимости от того, выспались вы или нет.

Евдокия Долгорукова ехала с безупречным тактом, от которого люди рядом невольно подтягивались. Дуся — человек, рядом с которым хочется быть лучше. Не потому что она упрекает — наоборот, она не упрекает никогда. Просто рядом с ней как-то стыдно быть плохим.

Елизавета Юсупова улыбалась — тихо, тепло, но глаза цепкие. Лиза из тех, кто улыбается тебе и одновременно знает, что ты вчера съел на ужин.

Елизавета Черкасская держалась с той спокойной гордостью, которая не даёт переступить черту. Лиза Черкасская — граница, через которую не переходят. Ни враги, ни друзья.

Анна Демидова сидела в седле так же прямо, как в административном кресле, и считала — что именно, знала только она. Наверное, запасы. Или бюджет. Или и то, и другое, и ещё что-нибудь.

Алина Ефремова сидела на лошади лучше половины парней, и парни это знали и не спорили. Алина вообще была из тех, с кем лучше не спорить — не потому что злится, а потому что всё равно окажется права.

Софа Шнайдер поглядывала по сторонам с хитринкой, которая заставляла людей рассказывать ей больше, чем собирались. Софа — ходячая разведка, только милая. Самая опасная разновидность.

Лизхен Крайцер ехала с безупречной осанкой, и, кажется, даже конь под ней старался держаться правильнее. Лизхен — человек, рядом с которым хочется выпрямить спину. И почистить сапоги. И, может быть, выучить немецкий.

Лидия Кумани что-то тихо напевала, и её голос, низкий, тёплый, успокаивал лошадей. И не только лошадей. Лида — редкий человек, от которого становится теплее просто от присутствия.

Тамара Багратиони держалась с величавостью, которая была не маской, а природой. Тамара не играла принцессу — она ею была. По факту рождения, по факту воспитания, по факту существования.

Лейла Бакиханова ехала молча, и в её молчании была глубина, которую невозможно прочитать. Лейла — книга на языке, которого ты не знаешь, но хочешь выучить.

Инга Ким смотрела на город, и в её глазах была тихая тоска: интересно, но — далеко от дома. Инга всегда так смотрела на новые места. Она была из тех, кто идёт вперёд, но оглядывается.

Мария Иванова смотрела прямо перед собой с тем спокойствием, которое бывает у людей, знающих: что бы ни случилось — они устоят. Маша — корень. Не ветка, не лист — корень. Всё держится на таких, как она.