Страница 38 из 74
— В прямом, — она говорит это спокойно, будто объясняет ребенку прописные истины. — Если тест подтвердится, у Миши появится отец. Не просто отец, а Степан Макаров. Человек с возможностями, связями, ресурсами. Вы же понимаете, что для мальчика это совсем другой уровень жизни. И я, как официальный опекун и родная бабушка, должна буду пересмотреть, где ему лучше расти.
— Он растет у меня, — говорю я. Чувствую, как горло сдавливает. — Три года.
— Мы помним. И мы вам очень благодарны. Но вы сами понимаете, Наденька, юридически вы ему никто. А отец — это отец. Даже если он появился только сейчас. — Она делает паузу, смотрит на меня с легкой, почти жалостливой улыбкой. — И потом, вы честно ответьте себе: что вы можете ему дать? Свою маленькую квартиру? Свою зарплату? А у него теперь может быть все. И мы не имеем права лишать его этого будущего.
Я молчу. Внутри все холодеет. Пальцы, сжимающие сумку, немеют.
— Мы не хотим забирать Мишу силой, — продолжает она. — Но мы хотим, чтобы все было правильно. По справедливости. И, конечно, мы будем участвовать в его жизни. Я ему родная бабушка. А вы, Наденька… вы останетесь другом семьи, и будете навещать Мишу, если его отец позволит.
Это «навещать» бьют больнее, чем если бы она сказала «уходи».
Она механически, почти не глядя, похлопывает меня по плечу и отходит к Николаю Петровичу, который уже ждет ее у выхода. Я остаюсь стоять в коридоре. Ноги будто приросли к полу. В груди пустота и тупая, тянущая боль.
Миша рядом. Он грызет леденец и смотрит то на меня, то на уходящих Воронцовых.
— Мам, а бабушка чего хотела?
— Ничего, — говорю я. Голос звучит ровно, но губы дрожат. — Пойдем.
Выходим на улицу. Солнце бьет в глаза, и я щурюсь, поднимая руку, чтобы прикрыться. Следом выходит Степан и идет к машине. Увидев нас, он останавливается.
— Почему не дождались меня? — спрашивает он. — Я отвезу вас,
Я сажусь на заднее сиденье рядом с Мишей. Пристегиваю его, потом себя. Смотрю в окно. За стеклом проплывают деревья, дома, чужие люди.
Сегодня я узнала, что Воронцовы не просто пассивные наблюдатели. У них есть план. И в этом плане я не главное действующее лицо. Я временный персонал, который можно заменить, когда появится лучший вариант.
Закрываю глаза. Ладони все еще холодные, пальцы не слушаются. Миша рядом возится с леденцом, и я держу его за руку, чтобы чувствовать, что он здесь. Что пока он со мной.
Мы едем молча, именно поэтому я вздрагиваю, когда мой теелфон оживает. Корсаков.
— Да, Алексей Валерьевич.
— Соболева, подписание переносится.
Я замираю.
— Почему? На сколько?
— На три-четыре дня. Вскрылся еще один момент, нужно перепроверить. Пока не разберемся, не можем фиксировать условия.
Внутри разливается странное облегчение. Время. У меня есть время.
— Для нас это даже удобно, — продолжает Корсаков. — Вы спокойно подготовите доверенность. Без суеты, без ошибок.
Облегчение сменяется тяжестью.
— Да, — говорю я.
— Макаров сегодня был в офисе?
— Да.
— Нервничает?
Я смотрю на Степана в зеркало заднего вида. Он ведет машину, смотрит на дорогу. Лицо спокойное, только линия челюсти становится жестче…
— Немного, но не без причины, — отвечаю.
— У всех есть причины, Надежда. Важно, кто ими умеет пользоваться.
Он отключается. Я кладу телефон в сумку и снова смотрю в окно.
— Это был Корсаков? — голос Макарова возвращает меня в реальность.
— Да. Сделка переносится на три-четыре дня. Уточняют какой-то момент. Официальное уведомление, скорее всего уже у вас на почте.
— Ясно. — безэмоционально отвечает Степан, но чуть дольше задерживает на мне внимательный взгляд. — Результаты теста придут мне на почту. Я дам вам знать. А завтра жду вас в девять утра, как обычно.
— Хорошо.
Он высаживает нас у подъезда, заглушив двигатель, и на секунду в салоне становится очень тихо. Миша уже возится с ремнем, пытается расстегнуться сам, и я помогаю ему, не глядя на Степана. Но чувствую его взгляд на себе, на Мише, на своих руках, которые чуть дрожат.
— Спасибо, — говорю я, открывая дверь.
— Не за что.
Миша вылезает первым, тянет меня за руку. Я уже почти выхожу, когда Степан тихо, почти не разжимая губ, произносит:
— Надежда.
Я замираю. Оборачиваюсь.
— Завтра не опаздывайте.
— Будем вовремя, — отвечаю я.
Выхожу, закрываю дверь. Машина не трогается с места, пока мы не заходим в подъезд. Я чувствую это спиной, затылком, каждой клеткой. Он не уезжает. Я не оборачиваюсь.
Дома Миша сразу уходит в свою комнату, я слышу, как он возится с игрушками, напевает что-то под нос. Шурик в клетке деловито перебирает свои запасы.
Я прохожу на кухню и сажусь за стол.
На кухне тихо. Слишком тихо после клиники, чужих голосов, запаха антисептика и Воронцовского мягкого, почти ласкового «вы останетесь другом семьи». Я сижу за столом, не снимая пиджак, и смотрю на телефон, лежащий передо мной экраном вверх.
На нем все сегодняшнее.
Сообщение от клиники с номером заявки.
Пропущенный звонок от Людмилы Сергеевны, хотя мы расстались меньше часа назад.
Уведомление от Корсакова: «Жду черновик доверенности завтра до обеда».
И короткое сухое сообщение от Марины: «Степан Евгеньевич подтвердил встречу завтра в 9:00».
Четыре строки. Четыре разных взрослых мира, которые вдруг решили, что имеют право входить в нашу с Мишей жизнь без стука.
Степан хочет правду. И, возможно, сына. Воронцовы хотят контроль и богатого зятя. И уже считают, где мне будет место, если тест подтвердится. Корсаков хочет подпись. Бумагу. Доверенность. Чтобы я подвела Степана к ловушке в тот самый момент, когда он может оказаться отцом моего ребенка.
Моего.
Я закрываю глаза. Вот это слово теперь тоже стало опасным.
Из комнаты доносится Мишин голос:
— Мам, а Шурик после работы должен отдыхать или может сразу обедать?
Я открываю глаза, и на секунду все становится простым. Обед, хомяк, мультики, которые нельзя, но очень хочется. Маленькая жизнь, которую я три года собирала по кусочкам, пока взрослые с документами вспоминали о ней только тогда, когда им было удобно.
— Может обедать, — отвечаю я. — Но без премии.
— Он не согласится!
— Пусть пишет заявление.
Миша смеется. Обычный, звонкий смех из комнаты. И от этого смеха мне почему-то хочется заплакать.