Страница 37 из 74
Глава 18
Надежда
Я успеваю дойти до дома, разобрать сумку, поставить клетку с Шуриком на место и даже выдохнуть. Миша уже в своей комнате, возится с динозавром, что-то напевает. Я сажусь за стол, смотрю в окно.
Вибрирует телефон. На экране Степан Макаров. Я беру трубку не сразу. Смотрю на имя несколько секунд, пока внутри все не успокаивается.
— Да.
— Надежда, — голос у него спокойный, деловой, без напора, но я чувствую, что он звонит не для того, чтобы спросить, как мы добрались. — Завтра утром в девять тридцать едем в клинику. Я за вами заеду.
Я не понимаю.
— Что завтра утром?
— Материал для анализа. Чем быстрее сдадим, тем быстрее получим результат.
Внутри все обрывается. Я думала, у меня будет время. Неделя. Две. Возможность подготовиться, привыкнуть к этой мысли, найти способ сказать Мише — или не говорить. А он просто берет и отрезает «завтра утром».
— Так нельзя, — выдыхаю я. — Миша не понимает, что происходит. Это нельзя так резко…
— Тем лучше, — перебивает он. — Он и не должен понимать.
Я сжимаю телефон. Пальцы холодеют.
— Мы не можем просто прийти в клинику и сказать: «Давайте проверим, ваш ли он сын».
— Поэтому мы ничего такого не скажем. Без слов «отец», «сын», «права». Просто анализ. При вас. В нормальной клинике. Для Миши это будет обычный медицинский тест — мазок, не больно, быстро.
Он думает о Мише. Не о документах, не о юридической чистоте, а о том, чтобы мальчик не испугался. Я не ожидала этого. И это сбивает с толку сильнее, чем если бы он просто давил.
— А если я откажусь? — спрашиваю тихо. Сама не знаю, зачем.
Степан молчит секунду.
— Тогда мне придется идти другим путем. Но я не хочу этого. Поэтому завтра мы едем все вместе.
Я замираю.
— Кто «все»?
— Для анализа нужно согласие родителя или законного представителя. Вы не являетесь ни тем и ни другим.
Я знаю, но слышать это от него все равно что получить удар под дых.
— Я уже связался с Людмилой Сергеевной, — продолжает он. — Она и Николай Петрович приедут в клинику завтра к девяти тридцати. Вопрос с согласием решен.
Холод разливается по животу, поднимается к груди.
— Вы обещали… — мой голос срывается.
— Я обещал «пока». Обстоятельства изменились.
— Вы не имели права!
— Имел. Если мы хотим получить официальный результат, который можно будет использовать, согласие опекунов необходимо. Вы это знаете не хуже меня.
— Вы не могли предупредить меня раньше?
— Я предупреждаю сейчас. Завтра в девять тридцать я за вами заеду. Воронцовы подъедут сами.
Я молчу. В голове шум, пальцы дрожат.
— Надежда, — голос Степана становится чуть тише, — это нужно сделать. Завтра. Я должен знать правду.
Я сжимаю кулак. Ногти впиваются в ладонь.
— Хорошо, — говорю я.
— Завтра в девять тридцать. Я заеду.
— Мы сами доберемся.
— Как хотите.
Степан обрывает звонок. Я смотрю на темный экран и чувствую, как руки начинают дрожать. Людмила Сергеевна. Николай Петрович. Они будут там. Они уже знают. И они наверняка уже строят планы.
В комнате Миша напевает что-то про динозавра. Я не готова. Но у меня нет выбора.
Клиника оказывается в десяти минутах от офиса. Степан встречает нас у подъезда в светлом костюме, собранный, спокойный. Миша радуется ему, как старому знакомому. Я не радуюсь. Я боюсь.
В холле нас уже ждут. Людмила Сергеевна и Николай Петрович.
Они стоят у стойки регистрации и о чем-то оживленно разговаривают. Людмила Сергеевна первая замечает нас. Ее взгляд скользит по мне, потом по Степану. На секунду задерживается на нем дольше, чем нужно.
Миша видит Воронцовых и сразу светлеет.
— Дедушка! — он отпускает мою руку и подбегает к Николаю Петровичу.
Тот улыбается, приседает, обнимает внука. Людмила Сергеевна гладит Мишу по голове, поправляет ему воротник — машинально, по-бабушкиному.
— Здравствуй, внучек, — говорит она. — Как ты?
— Хорошо, — Миша сияет. — А мы Шурика нашли! Он у дяди Степы работал.
Николай Петрович поднимает глаза на Степана. Кивает. Степан отвечает тем же.
— Наденька, — голос у Людмилы Сергеевны приветливый, даже ласковый, — мы так рады, что вы решили этот вопрос цивилизованно.
Она подходит ко мне, легко касается моего локтя, будто мы близкие подруги. Это прикосновение обжигает. Потому что я знаю: за ним ничего нет.
— Здравствуйте, Степан Евгеньевич, — она поворачивается к нему, и в ее голосе появляется совершенно другое — уважение, почти подобострастие. — Мы так признательны, что вы занялись этой ситуацией. Вы уж простите нас, старых, мы не сразу сориентировались.
Степан кивает сухо.
— Спасибо, что приехали.
— Конечно, конечно. — Николай Петрович, до этого молчавший, делает шаг вперед, протягивает руку. Степан пожимает ее коротко, без лишнего энтузиазма. — Для нас главное — чтобы ребенок не пострадал. А все остальное делайте, как считаете нужным.
В кабинете молодая женщина-врач в белом халате объясняет процедуру. Миша слушает серьезно. Когда доходит до процедуры, он смотрит на меня.
— Мам, это больно?
— Нет, — говорю я. — Просто возьмут немножко клеточек из щечки.
— А зачем?
— Для проверки, — отвечает Степан спокойно. — Обычная медицинская процедура.
Миша переводит взгляд с него на меня.
— Хорошо. — Миша кивает
Врач улыбается и начинает процедуру.
Мазок берут быстро. Миша морщится, но терпит.
— Готово, — говорит врач. — Результат через два дня.
Миша получает леденец и тянет меня к выходу. Воронцовы задерживаются в кабинете, подписывают какие-то бумаги. Степан остается для своей процедуры — сидит в кресле, запрокинув голову, и я на секунду вижу, как напряжены его плечи, но тут же отвожу взгляд.
В коридоре Людмила Сергеевна догоняет нас. Я чувствую ее приближение по резкому запаху тяжелых, дорогих духов, слишком навязчивых для больничного коридора.
— Наденька, — голос тихий, но в нем уже не ласка, а деловая собранность. Она берет меня под локоть, пальцы холодные, цепкие. — Мы, конечно, очень вам благодарны за все, что вы сделали для Миши. Но теперь ситуация меняется. Надо будет пересмотреть наши договоренности.
Я сжимаю сумочку. Кожаный ремень скрипит под пальцами.
— В каком смысле?