Страница 23 из 74
Миша бодро держится первые полчаса. Потом начинает тереть глаза кулаками — сначала одним, потом другим, будто это может помочь. Но сидит тихо за столом, играет с динозавром, не дергается, не просится домой. Это трогает сильнее, чем если бы он ныл.
— Мам…
Поднимаю голову.
— Что?
— Я не хочу спать.
— Конечно, не хочешь.
— Вообще.
И сразу, предательски, очень сладко зевает.
Макаров, не поднимая головы от документов, говорит:
— Иди сюда.
Я моргаю. Смотрю на него, пытаясь понять, не ослышалась ли.
— Куда? — осторожно спрашивает Миша.
— Сюда. — Степан чуть двигается на диване, освобождая место рядом с собой. — Посиди пять минут на диване, тут удобнее.
Миша переводит взгляд на меня. Я на Степана. На его лице нет ни улыбки, ни особой мягкости, только спокойная деловая интонация человека, который решил задачу самым эффективным способом.
— Иди, — говорю я осторожно.
Миша подходит так, будто проверяет минное поле. Садится рядом с Макаровым, держа динозавра за хвост. Потом как-то само собой получается, что он прислоняется плечом к Степану. Потом укладывает голову.
Макаров буквально замирает: рука с документом остается в воздухе, пальцы застыли на полуслове. Он явно не понимает, что теперь делать с ребенком, который решил использовать его как мебель. Весь его вид излучает растерянность, которую он отчаянно пытается скрыть.
— Миша… — начинаю я.
— Я не сплю, — бормочет тот уже с закрытыми глазами. Голос сонный, тягучий, будто слова плывут сквозь вату.
Через минуту он съезжает ниже и совершенно бессовестно устраивается у Степана под боком, вцепившись в динозавра. Макаров сидит с таким лицом, будто на него только что положили взрывоопасный объект и забыли приложить инструкцию. Одной рукой он все еще держит документы. Вторую очень осторожно, почти не дыша, кладет рядом, чтобы Миша не свалился на пол.
И смотрит на меня с легким недоумением, будто я должна сейчас объяснить, что принято делать, когда на тебе засыпает чужой ребенок.
Я почему-то едва сдерживаю улыбку.
— Простите, — шепчу.
— За что именно? — так же тихо, почти не разжимая губ, спрашивает он.
— За… все это.
Он опускает взгляд на спящего Мишу. Молчит пару секунд, смотрит на детское лицо, на динозавра, прижатого к груди.
— Поздно уже извиняться, — говорит он очень тихо.
Но звучит это почему-то совсем не зло.