Паук и Муха

Глава 7. Прошлое

— Я совсем не против пирожков. Просто эти бинты… Я благодарен за заботу, но... они мне уже не нужны.

Плавными движениями паук освободился от стягивавших грудь повязок. Пропитанная серебряной кровью ткань соскользнула на пол.

Муха затаила дыхание. Паук стоял перед ней обнажённый по пояс, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели ставней, его тело казалось вырезанным из лунного света. Бледная кожа была покрыта узором шрамов. А под кожей угадывался тонкий рельеф мышц. Каждое его движение заставляло эти мышцы перекатываться.

Её взгляд скользнул по его шее с бьющимися венами, по ключицам, по рельефной груди, по напряжённым линиям живота, и она почувствовала, как пересохло во рту. Она захотела прижаться к этой нежной коже, провести губами по серебряным полоскам шрамов, ощутить под пальцами гулкие удары его сердца.

Она заметила, что её собственная грудь высоко вздымается, а ладони стали влажными. Стыд и возбуждение боролись в ней. Возбуждение побеждало.

Паук надел рубашку, скрывая и шрамы, и рельеф мышц, которые Муха уже мысленно исследовала. Поправил шелковистые волосы, распустил их по спине. И намекнул, глядя на девушку из-под длинных ресниц:

— Значит, чай?

Муха часто закивала и бросилась к столу. У неё всё-таки именины, хотя Жук и пытался всё испортить. Но жизнь постепенно налаживается. Раненый почти здоров, Жук скоро вернётся…

Паук сел за стол и, сложив руки на коленях, наблюдал за суетящейся Мухой. Смотрел он странно. не как чудовище на добычу, а как человек, который встретил нечто неожиданное.

— Ты спасла меня, — сказал он тихо. — Почему?

— Ты мог умереть, — ответила она просто, ставя перед ним чашку с блюдцем.

— И что?

— Ты мог бы убить моего друга, когда он напал на тебя. Но не убил. Значит, ты не чудовище. А я не бросаю умирать тех, кто не чудовища.

Паук усмехнулся.

— Ты наивна.

— Возможно.

— Это опасно.

— Жук сказал мне то же самое, — Муха поправила волосы. — Так что будешь? Ты вообще ешь?

— Как и вы все. Наверно, — ответил паук с лёгким сомнением в голосе.

Она поставила в центр стола блюдо с баранками и тарелку с мёдом. Он обмакнул баранку в мёд и стал медленно есть, как будто пробовал подобное впервые.

— А теперь скажи мне, — попросила Муха, садясь против него на табуретку. — Скажи, кто ты. Почему Жук так тебя ненавидит?

Паук вздохнул.

— Твой Жук думает, что я нечисть, которую надо убить. На самом деле я Арахней, один из шести князей-пауков. Мы отвечаем за сохранность границ между Светлицей и Меженью. Без нас эти миры уничтожат друг друга, а нечисть прорвётся в Светлицу.

— Но почему я увидела тебя в Самоваре? — спросила Муха. — Никогда не случалось, и вдруг такое…

Паук потупился.

— Самовары оказались заправлены кипятком, вот и совпало.

— Но почему я вижу то, чего не видят другие? Могу найти камень Межени, могу смотреть в Самовар…

— Возможно, в тебе есть чужая кровь, — ответил Арахней. — Кровь тех, кто родился в Межени, но оказался в Светлице. Поэтому ты можешь пользоваться предметами, изготовленными в другом мире.

— А ты сам? Ты из Межени?

Паук покачал головой.

— Нет, я не совсем оттуда, — медленно ответил он, проникновенно глядя на Муху. — Но и не из Светлицы. Пауки принадлежат обоим мирам. Поэтому мы можем жить на границе и охранять её. Хотя, — он вздохнул, — я не всегда был воином. Когда-то я был просто глупым мальчишкой, который всё испортил.

— Расскажи, — попросила Муха.

И он рассказал.

Триста лет назад он нарушил законы пауков-хранителей. Бросил пост на границе и спустился в Светлицу. Увидел на берегу реки бабочку, которая не боялась ни сумерек, ни пауков. И влюбился.

— Она была дочерью мельника. Мы встречались по ночам. Я дарил ей кружева, она танцевала. Я думал, что это продлится вечно.

Старшие пауки узнали. Они не могли позволить князю полюбить селянку из Светлицы. Это нарушало равновесие между мирами.

— Они наложили на меня проклятие. Близость со мной отныне несла смерть любой простой девушке.

Муха побледнела.

— А та бабочка?

Паук помолчал и признался:

— Она умерла. Прямо в моих объятиях.

— Арахней…

— Я сидел с ней до утра. Держал её за руку и просил прощения. А потом поклялся, что больше никогда никого не полюблю. Никогда не прикоснусь ни к одной живой душе. Никогда не выйду из своего замка.

Чёрные зрачки заволокли серебряные слёзы.

— Но я нарушил клятву. Триста лет держался и нарушил. Потому что увидел тебя в Самоваре. И захотел быть с тобой, хотя бы на миг.

Весь день Муха переваривала услышанное. Она мыла посуду, стирала бельё, варила кашу, подметала в избе и думала над словами паука.

Он убил свою возлюбленную. Он проклят. Его объятия несут смерть.

Это было страшно. Она должна была бояться и боялась. Но едва она представляла его бледное лицо, длинные чёрные волосы, как её охватывало желание. Желание приблизиться, раздвинуть тонкую ткань рубашки. Почувствовать, как сильные пальцы сжимают её запястье.

— Что со мной не так? — громко спросила она и спохватилась, застыв посреди горницы с веником в руке.

— С тобой всё так, — ответил Арахней, сидя на кровати. — Это моя тьма притягивает тебя. Будь осторожна, Муха. Ты не знаешь, чего хочешь.

— Я знаю, — выпалила она. — Я хочу…

Она не договорила. Слишком стыдно.

Она смотрела на его губы и хотела, чтобы он её поцеловал. Даже зная, что это может убить её. Особенно зная, что это убьёт.

«Я такая же чокнутая, как он», — подумала Муха.

— Я пойду поливать огород, а ты ложись, — сказала она вслух.

— А ты? Где будешь спать ты?

— На полатях. Ничего, я маленькая.

Вечером измученная мыслями и желаниями Муха забралась на полати. Легла, закутавшись в шаль. В тишине она слышала сиплое дыхание паука и громкий стук своего сердца.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя. Но каждый его выдох отзывался где-то глубоко внутри неё пульсацией, которая не имела ничего общего со страхом. Она прижала ладонь к животу и замерла. Она испугалась, что он может догадаться о её фантазиях, и попыталась дышать как обычно.

«Ты хочешь его», — шепнул внутренний голос. «Ты хочешь чудовище, которое убивает. Ты больна».

«Знаю», — отвечала она. «Но он первый, из-за кого мне захотелось жить по-настоящему».

И это было слаще любой безопасной любви.