Паук и Муха

Глава 18. Секреты Шёлкового Замка

(Граница. Шёлковый замок.)

Жук проснулся от тишины.

Сначала он не понял, где находится. Пол под щекой был мягким и тёплым. Он приподнял голову и огляделся. Вокруг — пустой зал, стены из светящейся серебристой паутины. Ни окон, ни дверей, только овальные проёмы, ведущие в темноту.

— Сумерки, — вспомнил он. — Арахней.

И Ариадна. Её смех, её бёдра, её поцелуи, от которых у него до сих пор горели губы. Жук сел, потёр лицо. Рядом валялся его кинжал. Паутина с него исчезла, будто её и не было.

— Дурак, — сказал он себе. — Что ты творишь?

Он поднялся, отряхнулся, пригладил волосы. В зале было пусто. Только мягкий свет и тишина, нарушаемая далёким, едва слышным звоном, будто кто-то двигал посуду.

Жук сунул кинжал за пояс и пошёл на звук.

Он миновал два овальных проёма. За ними оказались такие же пустые залы, сотканные из шёлка. Третий проём вёл в узкий коридор, а коридор — к лестнице. Ступени были не деревянными и не каменными, а сплетёнными из толстых нитей, упругих, как мышцы. Они прогибались под его весом, но не рвались.

Жук поднялся. Где-то на втором пролёте его накрыл до боли знакомый запах.

Выпечка.

Крендельки с маком. Пирожки с картошкой и укропом. И аромат цветущей липы.

— Этого не может быть, — прошептал он и ускорил шаг.

Он оказался на пороге огромного помещения. Кухня Шёлкового замка была раз в десять больше обычной избы. Сотканные из паутины стены были украшены коврами с волшебными узорами — пауки, мухи, сердечки, ромашки, звёзды. С потолка свисала лёгкая шёлковая кисея. В углу стояла огромная печь, сложенная из белого камня, от которой тянуло теплом.

А посреди кухни, у накрытого стола, копошилась Муха.

Живая. Весёлая. Довольная.

Её обычно растрёпанные волосы были убраны. На ней было новое платье из яркого шёлка. Она звенела серебряными стаканами, двигала блюдо с румяными пирожками, прикрывала салфеткой крендельки, напевала что-то романтичное.

На столе блестел большой самовар — точь-в-точь как у неё дома, только начищенный до зеркального блеска. Из него вился парок, пахло чабрецом и липовым цветом.

— Муха, — вырвалось у Жука.

Она повернулась.

На секунду её лицо застыло. Потом брови её удивлённо дрогнули, на губах появилась улыбка.

— Жук, — сказала она негромко. — Тебя отпустили.

Он прошёл на кухню, и его сапоги утонули в мягком половике.

— Смотрю, ты здесь не страдаешь, — заметил он недовольно.

— А что, должна? — насмешливо спросила Муха.

— Я думал, он тебя похитил. Замотал в паутину. Пьёт твою кровь, — Жук говорил и сам слышал, как глупо это звучит. — Собрался уже спасать...

Муха не засмеялась. Только с сожалением улыбнулась.

— Ты всегда был дураком, Жук. Но чтобы настолько... — Она покачала головой. — Я сама сюда пришла.

— Почему? — спросил он. — Почему ты выбрала его? Этого... паука? Это чудовище?

Муха подошла к нему, и он увидел, что её глаза, в которых он тонул с детства, стали другими. Ясными, спокойными. И в них не было ни капли страха.

— Потому что он не чудовище, — заявила она решительно.

Жук отшатнулся.

— То есть как это не чудовище? А кто тогда чудовище? Ос? Я? — Он заходил по кухне, сжимая и разжимая кулаки. — Я всю жизнь боролся с нечистью! Я убивал демонов! Меня учили, что пауки — это зло, что они плетут сети для душ! А ты говоришь...

— А я говорю, что тебя обманули, — перебила Муха. — Как и всех в Светлице.

— Кто обманул? Ос? Шершни?

— Все, кому выгодно, чтобы Светлица и Межень враждовали, — Муха скрестила руки на груди. — Торговцы оружием. Чиновники, которые наживаются на страхе. Те, кто не хочет, чтобы люди узнали правду.

— Какую правду?

— Что пауки нам не враги, Жук.

— Кто это тебе сказал? Арахней?

— Да. И я ему верю.

— Он обманывает тебя! Он хочет, чтобы ты...

Глаза Мухи загорелись гневом.

— Он триста лет прятался, чтобы никому не навредить! — закричала она. — А когда приполз ко мне раненый, то даже не просил помощи! Он просто... истекал кровью у меня на крыльце!

— Это всё часть его плана, — упрямо твердил Жук.

— Какого плана? Сделать меня счастливой? Починить крыльцо? Научить меня вязать? Он не монстр, Жук! Он просто мужчина, который триста лет был один.

— Она права, — раздалось сзади.

Жук резко обернулся.

На пороге кухни стоял Арахней.

Он сильно изменился с их последней встречи. На бледном лице появился румянец, в глазах затеплилась жизнь. Но главное — он улыбался. Не криво, а спокойно, почти по-домашнему. Что взбесило Жука ещё больше.

— Ты! — прошипел Жук, выхватывая кинжал.

Муха в три прыжка оказалась между ними.

— Не смей! — закричала она. — Не смей, Жук!

— Отойди, — процедил он.

— Если так хочешь его убить, сначала убей меня!

Арахней положил руку Мухе на плечо.

— Не волнуйся, — сказал он тихо. — Он не причинит мне вреда. У него не поднимется рука.

— Поднимется! — зарычал Жук, но кинжал в его излеченной руке дрожал.

— Попробуй, — Арахней развёл руки в стороны, обнажая грудь. — Ты уже сколько пробовал. И не смог.

— В этот раз получится!

— Не получится. Потому что я тебе не враг.

Жук нахмурился. Кинжал смотрел остриём в белую грудь Арахнея с едва заметным шрамом в том месте, куда он вонзил лезвие в прошлый раз.

— Врёшь, — прошептал Жук.

— Присядь, — сказал Арахней, кивая на лавку. — Присядь и послушай. Если и после этого ты захочешь меня убить, я не буду сопротивляться.

Муха отошла к самовару. Жук стоял, сжимая кинжал, и смотрел на паука. На его открытое лицо, на спокойные глаза, на руки, которые он скрестил на груди, не защищаясь.

— Садись, — повторила Муха тихо. — Пожалуйста.

Кинжал опустился.

Они сели за стол. Муха разлила чаю, поставила каждому чашку. Жук не стал пить, только смотрел, как вьётся ароматный пар. Арахней медленно заговорил.

— Ты знаешь, что Светлица и Межень — два мира, которые не могут существовать друг без друга, но не могут слиться?

— Слышал что-то, — буркнул Жук.

— Граница между ними — это Нить. Я один из шести князей-пауков, которые отвечают за сохранность границы и возможность проникновения нечисти из Межени. Триста лет назад я влюбился в Бабочку из Светлицы. В наказание за это старшие пауки наложили на меня проклятие. Но проклятие не действует на тех, в ком есть кровь Межени. Таких, как Муха.

— А с Бабочкой-то что? — прищурился Жук. Арахней отвёл глаза.