Паук и Муха

Глава 14. Принятие

Видение исчезло.

Муха стояла в центре Шёлкового замка и сжимала в ладони камень, который дала ей Ариадна. Щёки горели, в ушах громко бухало. Молодой Арахней, с безумными глазами сжимающий в своих объятиях Бабочку…

«Что со мной не так?» — думала Муха. «Я должна ужасаться. А я... я хочу его ещё сильнее».

Она посмотрела на нынешнего Арахнея. Он выглядел раздавленным, и в его глазах застыла такая тоска, что у Мухи сжалось сердце.

— Ну что, девочка? — спросила Ариадна, усмехаясь. — Убедилась? Твой любовник — убийца.

Муха перевела взгляд на камень, потом на Ариадну, потом на Арахнея.

— Спасибо, — сказала она спокойно. — Но если ты хотела нас разлучить, у тебя не получилось.

Ариадна опешила.

— Что?

— Бабочка не верила в любовь, — сказала Муха. — Она играла с ним. Это не оправдывает убийство, но... я понимаю, что он, как паук, воспитанный для сражений с нечистью, мог потерять контроль.

Муха разжала пальцы. Камень упал на шёлковый пол, покатился к ногам Ариадны.

— А я в любовь верю, — заявила Муха. — Поэтому, я думаю, у нас всё получится.

Паучиха подхватила камень и фыркнула.

— Сентиментальные дураки, — бросила она. — Ну, смотрите. Если что, я помогать не буду.

Её шёлковое платье зашуршало, и она исчезла в сумраке зала, оставив их одних.

Арахней стоял перед Мухой, опустив плечи. Его голос был глухим, словно шёл из-под земли.

— Теперь ты знаешь. Я хотел, чтобы она была только моей… Триста лет я твердил себе, что это вина магии. Но это была моя вина.

Муха молчала. Он поднял глаза и увидел, что она стоит, прикусив губу, но в её глазах нет отвращения.

— Ты смотрела в камень. Ты видела, как я… — он запнулся. — Почему ты не бежишь?

Она подошла к нему. Он не отступил, хотя его тело напряглось, как струна.

— Ты говорил, что Бабочку убило проклятие. Ты мне врал?

Арахней закрыл глаза.

— Я не знал наверняка. Ариадна показала мне, когда я вернулся в замок. Она держала этот камень для меня, чтобы я не забывал…

— Но ты изменился, — перебила она. — Ты запер себя на триста лет. Ты выталкивал Жука, когда мог прикончить его. Ты пришёл ко мне раненый, но не тронул меня, даже когда я лезла к тебе.

— Я боялся коснуться тебя, — прошептал он. — Боялся, что снова потеряю контроль.

— Ты не потерял. И в ту ночь, в грозу, ты был нежным. Я чувствовала, как ты переживаешь, как боишься за меня. — Она подошла ещё ближе. — Ты думаешь, я не знаю, что такое тьма? Я сто лет живу одна. Я знаю, что значит держать себя в узде, чтобы не сойти с ума от одиночества. Но я не хочу одиночества. И ты не хочешь.

Он открыл глаза. В них стояли серебряные слёзы.

— Но если вдруг… если проклятие проснётся?

Муха подняла руку и коснулась его шеи. Под пальцами испуганно стучала тонкая жилка.

— Ты сам знаешь. Я не простая муха. Я сирфида. Моя кровь не такая, как у других. В ту ночь проклятие не убило меня. А твоя злость… твоя ревность… она не коснётся меня, потому что я не собираюсь тебя дразнить. Я не буду играть с тобой, как та бабочка. Я буду с тобой честна.

Она взяла его за руку и прижала его ладонь туда, где билось сердце.

— Ты чувствуешь? Я не боюсь тебя. Я боюсь только того, что ты меня оттолкнёшь.

Арахней сглотнул. Его пальцы дрожали, прикасаясь к её теплу.

— Ты действительно хочешь быть со мной? Зная, что я сделал?

— Я хочу быть с тобой, — ответила она, обвивая его шею руками. — Таким, какой ты есть. Не святым, не героем. Просто моим.

— А если я сорвусь?

— Тогда я остановлю тебя, — сказала она с вызовом. — Я буду держать тебя, пока ты не успокоишься. Я не боюсь твоей тьмы, Арахней. Я боюсь, что ты не дашь мне разделить её с тобой.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Мягко, не спрашивая разрешения. Арахней на мгновение застыл, а потом его руки обхватили её, крепко прижимая к себе.

— Никогда не думал, что кто-то сможет принять меня, — сказал он, отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза.

Он жадно поцеловал её, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог выразить словами. Она отвечала, прижимаясь всем телом, чувствуя, как дрожат его руки, как колотится сердце.

— Ты просто не искал, — прошептала она, отрываясь от его губ. — А теперь покажи мне свой замок.

Ариадна, оставшись в тени, смотрела им вслед и качала головой.

— Глупая муха, — прошептала она.

Они не торопились.

Арахней подвёл её к центру комнаты, где шёлк был особенно мягким, и опустился на колени. Муха села рядом, чувствуя, как волокна проминаются под тяжестью тела, принимая его форму.

Он начал с волос.

Длинные пальцы перебирали пряди, распутывая узлы, которые заплёл ветер по дороге. Муха закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом медленном движении. Ей казалось, что он гладит не волосы, а саму её душу, выравнивая то, что было смято страхом.

— Я скоро привыкну к этому, — прошептала она.

— Я могу делать это вечность.

Потом его руки скользнули ниже — по плечам, по ключицам, по краю платья. Он не торопился. Он просто водил кончиками пальцев по её телу, будто изучал карту неизведанной страны.

Наконец он поцеловал её в шею. Легко, почти невесомо, так, что она почувствовала только холодок и мурашки. А потом ещё раз, чуть ниже. И ещё, и ещё...

— Раздень меня, — попросила она.

— Нет.

— Почему?

— Хочу смотреть, как ты раздеваешься.

Она покраснела. Медленно, глядя ему в глаза, стянула платье через голову. Осталась в одной тонкой сорочке.

Арахней замер.

— Я забыл, как выглядит прекрасное, — сказал он тихо.

— Тогда смотри.

Она не торопилась — медленно подцепила тонкую ткань у плеча, потянула вниз, позволяя шёлку скользить по телу. Сорочка упала к ногам, и Муха осталась обнажённой перед ним — без страха, без стыда, только с лёгкой дрожью, которую не могла скрыть.

Арахней не двигался. Он смотрел на неё так, будто видел не тело, а свет, который струился изнутри, делая каждый изгиб живым и драгоценным.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это от твоего взгляда, — ответила она. Голос предательски дрожал.

Он протянул руку и провёл кончиками пальцев от её ключицы вниз, до самого низа живота, оставляя серебряный след.

— Ложись, — прошептал он, и она послушалась, откинувшись на мягкий шёлк.

Он навис над ней, опираясь на руки, и их тела почти соприкоснулись, но он не спешил. Вместо этого он повёл рукой в сторону, и из стены, повинуясь его жесту, потянулись тонкие серебряные нити.