Паук и Муха

Глава 9. Мёд

(Светлица. Дом Мухи.)

На следующий день она решилась продолжить разговор.

— Что ты имел в виду, когда давеча сказал, что я не из Светлицы?

Арахней сидел у самовара и изучал вышивку на скатерти с любопытством этнографа. Услышав её вопрос, он усмехнулся.

— Судя по твоей одёжке, ты не муха, а сирфида*. Проклятие убивает только простую девушку Светлицы. Значит, ты не простая. Или не местная.

Муха помолчала, переваривая.

— Хочешь сказать, я полукровка?

— Возможно. Или... — Он запнулся.

— Или?

— Или твои чувства настолько сильны, что преодолевают магию пауков, — Арахней не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к узору на скатерти. — Говорят, в древности любовь могла разрушить любое заклятие.

— Ты веришь в это?

— Я хочу верить.

Он поднял глаза. И Муха увидела в них не пустоту, а тоску. Трёхсотлетнюю тоску по прикосновению, которое не убивает.

— Тогда будем верить вместе, — предложила она.

Бадейка с мёдом опустела, и Муха достала из погреба запасной бочонок. Мёд там был тёмным и немного засахарился.

— Попробуй, — она поскребла ложкой и протянула Арахнею. — Гречиха.

Он взял ложку, поднёс к губам и закрыл глаза.

— Ароматно, — сказал он медленно.

Он поел ещё мёда. Потом кусок калача. Потом кренделёк, посыпанный маком. Муха с улыбкой наблюдала, как бледные щёки паука постепенно наливаются румянцем.

— Я отдам долг, — сказал Арахней, с аппетитом жуя. — Когда вернусь в замок, пришлю тебе самый лучший шёлк.

— Мне не нужен шёлк. Мне нужно, чтобы ты...

Она не договорила. Потому что хотела сказать: «остался». Но это было бы слишком.

— ...выздоравливал, — закончила она.

Арахней посмотрел на неё и улыбнулся. По-настоящему, не криво, не болезненно, а тепло.

Муха покраснела и уткнулась в чашку.

Когда кипяток закончился, Муха вынесла самовар во двор, налила воды и засыпала новую порцию шишек. Потянуло дымком с ароматом хвои. Самовар закипел. Арахней вышел во двор:

— Давай помогу.

Не дожидаясь согласия Мухи, он внёс самовар в избу. Поставил на стол и задумчиво поглядел на блестящую поверхность.

— Это не просто посуда, — сказал он.

— Что?

— Твой самовар. Он из Межени, — Арахней приглашающе кивнул. — Посмотри в отражение. Не на себя, за себя.

Муха встала перед самоваром. Заглянула в медный бок, где её лицо расплывалось рыжим пятном, а глаза казались двумя угольками.

Сначала она видела только себя.

Потом печь. Потом тень.

Кто-то стоял у неё за спиной. Высокий, широкоплечий, он смотрел прямо на Муху. Не в отражение, а сквозь пространство, будто знал, где она, и ждал.

— Жук? — Муха резко обернулась.

Никого.

Только Арахней стоял у окна, затворяя ставни.

— Видела Жука? — спросил он, не глядя.

— Да. Но его здесь нет.

— Самовар показывает не то, что есть. Он показывает то, что скрыто. Тайные мысли. Страхи. Желания. — Арахней подошёл ближе. — Ты боишься Жука?

— Нет. Я... я боюсь, что он что-нибудь сделает с тобой.

— Или боишься, что тебе придётся выбирать.

Муха промолчала.

Она старалась не думать о Жуке. О его ревности, о его сломанной руке, которую она вылечила нитью Межени. Она не хотела выбирать. Она хотела, чтобы всё оставалось как есть.

Спустилась ночь. Муха зажгла свечу, и в комнате стало совсем уютно. Они сидели у самовара, пока он не остыл. Пили чай в полной тишине, чувствуя каждое движение, каждый вздох друг друга.

Муха то и дело ловила на себе взгляд паука. Её кожа теплела там, куда он смотрел — на шею, на ключицы, на руки. Казалось, он видит её насквозь, и от этого становилось тревожно и сладко.

Когда самовар в очередной раз опустел, Муха встала.

— Поздно, — сказала она Арахнею. — Тебе нужно отдыхать.

— Мне не нужно. Я паук.

— А мне нужно. Я муха.

Она достала из сундука свёрнутую овчину и принялась старательно раскладывать её на лежанке.

— Будет лучше, если ты... станешь спать на печи. Так мне будет... спокойнее.

Арахней не возражал. Он просто сидел и наблюдал за тем, как она готовит для него постель. Но в его молчании было что-то большее, чем просто согласие. Его взгляд был полон желания, которое он пытался скрыть, но не мог.

Муха чувствовала этот взгляд спиной, затылком, каждой клеткой. Ей казалось, что он раздевает её, не прикасаясь, и от этого движения её становились неуклюжими.

— Вот, — выдохнула она, слезая с печи. — Там мягко. И никто тебя не найдёт. А теперь пора спать.

Она решительно задула свечу. Комната немедленно погрузилась во мрак.

— Муха, — сказал Арахней, медленно поднимаясь.

— Что?

Он подошёл к ней, лавируя между табуреткой и столом.

— Я хочу тебя, — признался он тихо. — Так, как никого не хотел целых триста лет. Но я боюсь, что это убьёт тебя.

Её сердце пустилось вскачь. Хорошо, что в темноте не было видно, как она улыбается.

— А пускай, — вырвалось у неё отчаянное. — Даже если и убьёт.

Арахней протянул руку и тут же опустил, словно боясь обжечься.

— Не сейчас, — выдохнул он, отстраняясь. — Я не готов.

— А я готова.

Она взяла его холодную ладонь и прижала к своей щеке. Кожа горела. Его пальцы дрожали.

— Завтра, — сказал он. — Дай мне ещё один день.

Муха глубоко вздохнула.

— Хорошо, — ответила она. — Завтра.

Она задвинула заслонку и полезла на полати.

В избе стало совсем темно. Он молчал, но она чувствовала, что он не спит — так же, как и она. И за этим молчанием стояло то, о чём они оба боялись сказать вслух.

_________________

*Сирфида - журчалка, особая группа мух.