Страница 63 из 64
Глава 27
Мы шли сквозь серую, бархатную пустоту, и окутывавшая нас тишина была не мёртвой, а умиротворённой. Не той вязкой, что туманом оседает в ушах, заставляя вздрагивать от воображаемых шорохов, а спокойной, почти медитативной. Словно этот сумрачный изнаночный мир, Навь, лишившись разом двух своих главных чудовищ, наконец-то смогла с облегчением выдохнуть и забыться целительным сном.
Иван по-прежнему не отпускал моей руки. Его большая, мозолистая, но удивительно тёплая ладонь полностью скрывала мою, и это больше не казалось ни странным, ни неловким. Его хватка была якорем в безвременье, убегающим меня от забвения Нави. Молчание, повисшее между нами, вмещало в себя больше, чем тысячи слов: его отчаянное, вырванное из самой души признание, мой неуклюжий, но искренний поцелуй и то, как он, не колеблясь ни мгновения, заслонил меня собой от магической бури.
«Ну и проводы, я вам доложу!
– недовольно пропищал у меня в голове Шишок, снова облюбовав плечо Ивана в качестве самого надёжного наблюдательного пункта. –
Никакого тебе торжественного банкета! Ни почётного караула из спасённых духов! Даже завалящейся призрачной ореховой рощи и то нет! Герои уходят, а всем плевать! В книжках пишут про триумфальные арки и цветы под ноги! А тут что? Возмутительно! Требую жалобную книгу, начальника небесной канцелярии и три капли валерьянки! Сервис просто отвратительный!»
Я невольно улыбнулась его мыслям. Кажется, мой фамильяр окончательно пришёл в себя после пережитого ужаса и вернулся к своей любимой роли ворчливого гурмана и гастрономического критика.
Разлом в сером полотне мира становился всё ближе. Сначала тонкая светящаяся царапина, но с каждым шагом она расширялась, наливалась силой, превращаясь в живую, трепещущую рану в самой ткани реальности. Из неё уже не просто лился свет, из неё доносилось, жадное до жизни, дыхание целого мира. Нашего мира. Я жадно втянула носом воздух и замерла: до боли знакомые, родные ароматы мокрой после дождя земли, прелой листвы и далёкого, чуть горьковатого печного дыма. А потом до нас донеслись звуки. Тихий шелест ветра в настоящих, живых деревьях, далёкий щебет птиц и даже чьё-то недовольное мычание. Явь звала нас домой, и моё сердце забилось в груди раненой птицей, рвущейся на волю.
* * *
Мы остановились в паре шагов от сияющих врат. И тут Иван замер, а его пальцы чуть крепче сжали мои. Я удивлённо подняла на него глаза. Лицо его снова стало суровым, словно высеченным из камня, а в серых глазах проступила тень той самой застарелой, въевшейся в душу боли, которую, как мне наивно казалось, я смогла прогнать.
– Там будет сложнее, – глухо произнёс он, глядя не на меня, а сквозь яркий свет впереди.
– Я знаю, – тихо ответила я, решив, что поняла его. – Там война. Железный Князь, его твари…
– Не только, – он наконец повернулся ко мне, и я буквально утонула в его серьёзном, тяжёлом взгляде. – Зверь… он ведь никуда не делся, Ната. Он просто спал. Здесь, в этой мёртвой тишине, ему было нечем питаться. А там, в Яви… там снова будут кровь, ярость и боль. Он проснётся. И я снова стану им.
В его голосе не было ни страха, ни жалобы. Просто сухая, горькая констатация факта. Он не боялся за себя. Он боялся за меня, что я снова увижу в нём того монстра, от которого он сам бежал всю свою жизнь. Боялся, что тот хрупкий мостик доверия, что мы только-только перекинули через пропасть между нами, рухнет под напором его проклятия.
Моё сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Острая, пронзительная нежность затопила меня с головой. Этот огромный, невероятно сильный мужчина, который в одиночку противостоял двум древним кошмарам, сейчас стоял передо мной совершенно беззащитный.
Я шагнула к нему совсем близко, почти вплотную, и подняла свободную руку, осторожно касаясь его колючей щеки. Он вздрогнул от моего прикосновения, но не отстранился, только глаза прикрыл на мгновение. Мне отчаянно захотелось стереть с его лица все морщины и невидимые шрамы, что оставили на нём годы боли и одиночества.
– Я видела твоего зверя, Иван, – тихо, но твёрдо сказала я, заставляя его посмотреть мне прямо в глаза. – Он страшный. Дикий и яростный. Он чуть не убил меня тогда, в лесу, я всё помню.
Я увидела, как дёрнулся мускул на его скуле. Он тоже это помнил.
– Но я видела и тебя, – продолжала я, и голос мой стал мягче, почти шёпотом. – Видела, как ты стоял насмерть, защищая меня от того, чего я даже не видела. Слышала, что ты сказал мне перед самой битвой. Я знаю, что за этим зверем прячется человек. Уставший, измученный, но самый настоящий. И я… я его не боюсь. Совсем.
Я чуть сильнее стиснула его огромную ладонь в своей, пытаясь передать ему всю свою уверенность и веру в него.
– Пусть просыпается. Мы справимся. Вместе. Ты будешь моей защитой и щитом в любой буре. А я… я буду твоим домом. Местом, куда всегда можно вернуться из любого боя, с любой войны. Местом, где не нужно быть зверем, чтобы выжить. Слышишь?
Он долго молчал, просто смотрел на меня, и в его глазах, как в глубоких серых озёрах, отражался и слепящий свет портала, и серая тоска этого мира, и то живое тепло, которым он обогревал меня, пока мы были в Нави. А потом уголки его суровых губ медленно, почти незаметно, дрогнули и поползли вверх, складываясь в слабую, но настоящую улыбку, что, казалось, она одна могла бы растопить всю вечную стужу Нави.
– Мой дом, – хрипло повторил он, будто пробуя это слово на вкус. И в этом простом слове было столько облегчения и обретённой надежды, что у меня у самой защипало в глазах.
Больше он ничего не сказал. Да и не нужно было. Он просто кивнул – коротко, решительно, по-мужски. Теперь он был готов. Мы были оба готовы.
Иван снова повернулся к порталу и, уже не сомневаясь, шагнул вперёд, увлекая меня за собой. Мы, рука об руку вошли в слепящий белый свет, возвращаясь из мира теней и тишины обратно в мир жизни, запаха печного дыма и грядущей битвы.
* * *
Шаг из серого, безмолвного «ничто» обратно в живой мир ощутился как оглушительная пощёчина. Нас будто с головой окунули сначала в ледяную прорубь, а потом тут же швырнули в раскалённую баню. После мёртвой, стерильной тишины Нави на уши обрушился оглушительный водопад звуков: шелестела листва на старых ивах, лениво плескалась о берег речная вода, где-то в зарослях отчаянно и до слёз жизнеутверждающе чирикала какая-то пичуга.
А запахи! Боже мой, какие же это были запахи! Влажной земли, прелой травы, речной тины и чего-то ещё, всё это было родным. Пахло самой жизнью во всём её сумбурном многообразии.