Страница 12 из 64
Я осторожно сползла с него на холодные камни. Рукой нащупала его плечо – оно было мокрым и липким. Кровь. Рана от ядовитого жала скортиона… Яд, должно быть, уже вовсю гулял по его телу, отбирая последние силы.
Я села, пытаясь привыкнуть к темноте. Ничего. Абсолютная чернота. Тишину нарушало только наше тяжёлое дыхание и тихое поскуливание Шишка. Я протянула руку вперёд и тут же упёрлась в холодную, шершавую поверхность камня. Попробовала справа – то же самое. Слева – стена. И сверху… Сверху тоже была каменная плита, так низко, что я могла дотянуться до неё ладонью. Нас заперло в крошечной каменной коробке. В настоящей могиле.
Вот теперь паника, которую я с трудом сдерживала, ледяной волной подкатила к горлу. Дышать стало нечем.
– Всё, – прошептала я, сама не узнавая свой голос. – Это конец.
– Не смей, – прохрипел из темноты Иван. – Не смей сдаваться, ведьма.
Его слова, хоть и были слабыми, прозвучали как пощёчина. Я тряхнула головой, отгоняя липкий страх. Сдаваться? Сейчас? После всего, через что мы прошли? Нет уж.
«И что делать будем?
– уже более деловито спросил Шишок, поняв, что от паники толку ноль. –
Прогрызть камень я не смогу, зубы не казённые. Может, покричим? Хотя кто нас тут услышит… Разве что земляные черви».
Я снова подползла к стене, которая преграждала нам путь. Положила на неё ладони. Камень был холодным, мёртвым, казался несокрушимым. Но моя сила… Она ведь не ломает. Она возвращает всё к началу.
Я закрыла глаза. Сосредоточилась. Я не пыталась давить на камень или крошить его. Я пыталась… договориться с ним. Не словами, а силой. Я представляла себе не цельную глыбу, а то, чем она была миллионы лет назад – песком, глиной, мелкими камушками, которые спрессовало время. Я мысленно «разубеждала» его, шептала ему, что быть камнем – это тяжело и скучно, а вот рассыпаться на тысячи песчинок – это легко и весело.
Сначала ничего не происходило. Я чувствовала, как сила тоненькой струйкой уходит из меня в холодную скалу, и не получала никакого ответа.
– Что ты делаешь? – спросил Иван.
– Уговариваю, – пробормотала я, не открывая глаз.
И тут я это почувствовала. Лёгкую вибрацию под пальцами. Послышался тихий шорох, и мне на руку посыпалась горстка песка.
«Получается!
– взвизгнул Шишок так, что у меня в голове зазвенело.
– Ната, да ты гений! Щекочи его! Щекочи этот булыжник до смерти!»
Это была ужасно медленная и нудная работа. Я сидела в полной темноте, прижав ладони к камню, и миллиметр за миллиметром превращала его в труху. Силы уходили с пугающей скоростью. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна.
– Тебе нужно отдохнуть, – тихо сказал Иван.
– Нельзя, – упрямо ответила я. – Если я сейчас остановлюсь, то больше не смогу начать.
Мы замолчали. В этой темноте и тишине, нарушаемой лишь шуршанием осыпающегося камня, было что-то странное, почти интимное. Все маски были сброшены. Он – раненый князь-оборотень, ослабевший и беспомощный. Я – уставшая ведьма-попаданка на грани обморока. Два одиночества, запертые в одной каменной коробке.
– Почему ты мне тогда не сказала? – вдруг спросил он. Голос его был тихим, без обычной колючести. – Про Добрыню. Я же видел, ты мне не поверила.
Я тяжело вздохнула. Пыль скрипнула на зубах.
– Я просто устала, Иван, – честно ответила я. – Устала всё решать сама. Бояться за всех. Нести ответственность. А он… он был таким простым и понятным. Как в сказке. Пришёл добрый богатырь и всех спас. Мне так хотелось в это поверить. Хоть на один денёк. Оказалось, что я просто дура.
– Ты не дура, – так же тихо ответил он. – Ты просто… живая. А я давно разучился верить в сказки.
Он замолчал, и я думала, что разговор окончен. Но потом он заговорил снова, и в его голосе было столько старой, въевшейся боли, что у меня защемило сердце.
– Когда это случается в первый раз… превращение… ты ещё помнишь, кто ты. Но потом ярость застилает глаза. Остаётся только голод, злоба и желание рвать. А когда приходишь в себя, то стоишь посреди леса, голый, в чужой крови, и ничего не помнишь. Только обрывки. И ужас от того, что ты мог натворить. Год за годом человеческое уходит. Остаётся только зверь. Зверь, который помнит, что когда-то был человеком, и ненавидит себя за это.
Я слушала его, не отрывая ладоней от камня, который медленно поддавался моей воле. Я живо представила его – одинокого, проклятого, мечущегося по лесам, ненавидимого людьми и самим собой.
– А я… – вдруг сказала я, сама удивляясь своей откровенности. – Я иногда просыпаюсь ночью и не могу понять, где я. Мне снятся машины, гудящие на улицах, высокие дома из стекла, запах мокрого асфальта после дождя… А потом я открываю глаза и вижу этот потолок из тёсаных брёвен. И мне становится так тоскливо, что выть хочется. Я здесь чужая. Все на меня смотрят или как на диковинку, или как на чудовище. А моя сила… я её боюсь, Иван. Она проснулась во мне сама, я её не просила. Иногда мне кажется, что она тоже живая. И однажды она просто съест меня, и от Наташи ничего не останется.
Он долго молчал. Шорох песка стал громче. Кажется, я нащупала какое-то слабое место в каменной глыбе.
– Значит, мы с тобой подходящая пара, – наконец произнёс он. И в этом не было ни жалости, ни насмешки. Просто горькая правда. – Два чудовища в одной клетке.
И в этот момент я поняла, что он – единственный во всём этом мире, кто понимает меня по-настоящему. Не как ведьму, не как спасительницу или пришлую девку. А просто как существо, которое отчаянно борется с тьмой внутри себя.
Внезапно раздался треск. Большой кусок камня отвалился и с грохотом упал вниз. И в образовавшуюся дыру ударил тонкий, как иголка, лучик серого, тусклого света.
– Свет! – заорал Шишок. – Ната, я вижу свет! Мы спасены! Я снова увижу орешки!
Я отняла от стены дрожащие, онемевшие руки. Сил не было совсем. Но дыра была. Маленькая, но она была.
– Давай, – прохрипел Иван. Он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, подошёл к завалу. – Вместе.
Он упёрся здоровым плечом в огромный валун, который, казалось, держал всю конструкцию. Я прижалась к камню рядом с ним. Мы толкнули. Раз. Ещё раз. На третий раз, с оглушительным скрежетом, валун поддался и вывалился наружу, открывая нам узкий, но достаточный для прохода лаз.
Мы выползли из нашей могилы и рухнули на мокрую каменистую тропу. Грязные, израненные, едва живые. Небо над головой было низким и серым, но после абсолютной темноты оно казалось ослепительно ярким.