Страница 9 из 12
Пока мы ломились вперед через кусты, Нола тихо напевала. Не помню, что это была за песня. Думаю, что-то из Стиви Уандера. Мне понравилось вибрато в ее голосе и то, как легко и вольно она обращалась с текстом. Она напомнила мне Фрэнки и то, как он вечно ошибался в тексте, пытаясь подпевать мотауну по радио в кухне. Я мысленно подпевал, пока не начал беспокоиться, что нежные воспоминания об отце могут ослабить мою решимость добраться до пика Ангела.
– Не стоит тревожить животных, – прошептал я, подняв палец, чтобы она замолчала.
– А разве мы не должны шуметь в лесу? – спросила Нола. – Чтобы отпугивать медведей?
– Так высоко вы медведей не увидите, миссис Девайн, – ответил я.
Но подумал, что остаются еще кугуары, рыси и койоты.
В голове снова возник мой друг Берд, и в моих мыслях мы снова были мальчишками, идущими к Тайному озеру.
– А медведи там есть? – спросил я у Берда, когда мы в первый раз садились на канатную дорогу в Палм-Спрингс. Мне еще не было и четырнадцати. – Где ты видел снежного барана? Видел хоть раз кугуара?
Кабина двинулась, мы оторвались от земли, и у меня свело живот, а Берд, с которым я подружился всего за несколько дней до того, превратился в силуэт на фоне белой, как кость, пустыни.
Я не мог скрыть дрожь, когда кондуктор наклонился к трещащему микрофону, чтобы предупредить нас, что сейчас будет качать. Глядя на тень кабины, плывущую по осыпи скальных пород, заросшей карликовым дубом, я слишком хорошо осознавал, что от падения на острые осколки гранита нас удерживает только шестидюймовый канат.
Когда мы подъехали к первой башне, я закричал. Берд смеялся так сильно, что его едва не стошнило, и остальные пассажиры в битком набитой кабине тоже еле сдерживали усмешки и хохот. Даже кондуктор. Даже старик в очках, стоявший рядом с нами.
Когда мы подъезжали к следующей башне, я заметил, что старик наблюдает за мной сквозь толстенные линзы очков. Похоже, ему нравилось наблюдать за моим испугом. Я вцепился в поручень и закрыл глаза. Нас закачало. Я удержал равновесие. И не закричал. Берд по-братски хлопнул меня по плечу. Старик разочарованно фыркнул.
Я почувствовал, что ветер за открытым окном становится холоднее. Я уловил запах Мичигана – хвойные деревья, холодная земля, мокрые камни и зеленый виноград. Перед очередной башней я снова взялся за поручень покрепче, а следующие башни и вовсе уже едва замечал. Потом я повернулся лицом к скале, потому что захотел видеть, куда я еду, а не откуда.
На середине подъема, перед субальпийским поясом, я почуял запах камфары, от которого тут же начал чихать. Берд улыбнулся, увидев, как я наклоняюсь к старику, чтобы тайком понюхать его плечо.
– Это ты стеразот учуял, – сказал он. – Покажу его тебе, когда поднимемся наверх. Совсем не пахнет, пока сухой, но стоит намочить – и сразу как в аптеке.
Я снова чихнул.
Далеко внизу я заметил красную бейсболку, висевшую на ветке засохшего дерева, и снял с головы свою кепку «Детройт Тайгерс». Мне не хотелось, чтобы она слетела.
– Там кто-то шапку потерял, – сказал я.
Берд посмотрел в ту сторону, куда я ткнул пальцем.
– Это кепка Джека, – он покачал головой. – Уже несколько лет там висит.
– Он ее уронил, когда ехал по канатной дороге?
– Не совсем, – он понизил голос и указал на крутой склон горы. – Однажды Джек опоздал на последний рейс вниз – зашел дальше, чем следовало, и вернулся позже, чем думал. Он испугался, когда не смог попасть на станцию. Джек был довольно опытным туристом, молодым и в отличной форме, поэтому решил, что будет спускаться с горы между башнями канатной дороги, чтобы не сбиться с пути в темноте. Он начал спускаться, но недооценил крутизну склона и стал сползать вниз дюйм за дюймом, тормозя каблуками, а попросту – съехал по склону до самого низа.
– Но он же почти отвесный.
– Вот именно. Поэтому к тому времени, когда он почти добрался до низа, от штанов и трусов у него остались одни воспоминания – их сожгло трением, а задница превратилась в кровавое месиво. Подошвы ботинок отвалились, а каблуки стерлись до самых пяток. Он съезжал всю ночь, потом еще шесть часов и, наконец, добрался до подножья и отрубился в густом кустарнике. Всю задницу себе стер. Серьезно – ему потом несколько лет делали пересадки кожи, но до конца все так и не зажило, и он до сих пор на левой половине сидеть не может. Я тебе его как-нибудь покажу. Он часто бывает в кофейне возле музея и всегда сидит вот так, – Берд показал, как именно.
– То есть мораль этой истории – не доверяй инстинктам? – спросил я.
– Это просто история. Что случилось, то случилось, и теперь я тебе это рассказываю, – улыбнулся Берд. – Не люблю морали.
На горе мы выскочили из кабины и побежали к обзорным площадкам, с которых зачарованно наблюдали за бескрайней белой пустыней и размытой полоской там, где она встречалась с голубым небом. Под нами блистал Палм-Спрингс. Издалека нам махали целые сады ветряков. Далеко за раскинувшимся городом пыльный росчерк показывал границу Санта-Софии и Жестяного города. Берд показал на юго-восток и прищурился.
– Видишь, вон там – Солтон-Си?
Я увидел его, словно мираж: бледное озеро, похожее на лист бумаги, почти в семидесяти милях от нас. От разреженного воздуха у меня кружилась голова.
– Река Колорадо прорвалась туда сотни лет назад и заполнила впадину. Бах – и появилось озеро! Вокруг него вырос курорт, но потом озеро высохло и стало соленым, и люди ушли. Теперь оно похоже на город-призрак. Озеро-призрак. Старые трейлеры, до половины ушедшие в грязь, остатки кемпингов, ржавые машины. Ты веришь в призраков?
– Нет, – соврал я. – А ты?
– Только в тех, которых видел сам, – ответил он.
Берд называл желание покорять вершины «синдромом царя горы». В акте восхождения он видел символизм.
– Ты должен насладиться видом с вершины, – сказал он.
– Идем!
– Сегодня уже поздно, чувак. Да и ты не в форме.
– Я в форме!
– Слабый – значит, не в форме.
Я уже какое-то время питался всякими перекусами и докуривал чужие окурки, так что, думаю, он был прав.
– Сейчас ведь всего три часа, так? Я справлюсь.