Грехи улиц: Власть

Для большинства людей вернуться в родные стены — это что-то вроде нормального желания, но только не для меня. Дом не был для меня домом. Это была какая-то странная клетка, в которой я оказывалась каждый день. И каждый раз, заходя сюда, я ощущала, как этот проклятый холод проникает в меня. Словно он сам был частью этого места. Пустое пространство, ледяные стены, отсутствие какой-либо заботы…

В чём причина? В моём отце.

Чёрт возьми, я не могу даже произнести его имя без злости. Он был как проклятие, которое преследовало меня все эти годы. Мы не сидели за столом, как нормальная семья. Нет, у нас не было таких семейных ужинов — только тихие семейные ужасы.

Этот человек не знал, что такое любовь. Всё, что он делал, было ради собственной выгоды.

Я была для него не дочерью, а проектом. Одна большая, бесполезная задача, которую он пытался решить. Он вырастил меня, чтобы использовать как пешку в своей игре. Он никогда не интересовался, что мне нужно или что я хочу. Его взгляд всегда был таким, как будто он видел в тебе только инструмент. Он не видел меня как человека, а видел как вещь, которую нужно использовать. Нахрен эти планы на учёбу, путешествия с друзьями и обычная жизнь.

Для него я была просто частью плана — важная деталь, которая должна была привести его к тому, что он хотел. Я, чёрт возьми, просто не могла понять, как можно быть настолько алчным куском дерьма. Свадьба с каким-то богатым ублюдком, чтобы его бизнес, который несёт убытки уже четвёртый год, снова заработал? Конечно! Твой выход, дорогая Эмбер.

Перед тем как зайти в дом, я сделала несколько глубоких, жадных вздохов и вставила ключ в замок.

В доме пахло просто потрясающе — судя по всему, Нина снова приготовила свою фирменную запеканку с индейкой и кексы с черникой.

Кинув ключ на стол, а сумку на пол, я зашла в гостиную и увидела засервированный на две персоны стол. В центре стояла стеклянная тара с той самой запеканкой, миска с салатом, мои любимые рулетки с ветчиной и сыром и тарелка ягод — моя главная слабость.

Скрип пола заставил меня резко оторваться от стола, и, повернув голову, я увидела отца. Его каменное лицо, его взгляд, как у какого-то монстра, который только ждал, чтобы я сделала что-то не так, ухмылка… Мне было сложно поверить, что многие его знакомые и друзья нашей семьи говорили, что я его копия. Я уверена, у нас не было ничего общего.

— Привет, Эмбер! Хочешь поужинать?

— Я не голодна, — ответила я, стараясь не сорваться, но внутри уже бурлило.

— Тогда просто сядь. Нам надо поговорить, — его слова были такими же холодными, как он сам.

Я сжала кулаки, но подчинилась, потому что знала: если не сяду сама, он заставит. В этом доме всегда было так.

Отец положил себе кусок запеканки, отрезал небольшой кусочек и медленно отправил в рот.

— Как дела в школе? — он сделал глоток из стакана с соком и посмотрел на меня.

— Нормально, — коротко ответила я, пожав плечами.

— Это не ответ, Эмбер.

— А что ты хочешь от меня услышать? Что я отлично справляюсь? Что у меня блестящие оценки и один из самых высоких баллов в академии? Или что я умираю от скуки, потому что всё давно решено за меня?

Отец задержал на мне взгляд — долгий, изучающий, словно пытался прочитать что-то между строк.

— Мне важно, чтобы ты не упускала возможности, которые я тебе даю, — сказал он, снова взяв вилку.

Возможности… Он всегда так говорил. Как будто всё, что у меня было — это его заслуга. Как будто без него у меня бы не было ни будущего, ни настоящего.

— Конечно, — я усмехнулась, с трудом сдерживая сарказм, — как я могу их упустить, если ты не даёшь мне выбора?

— Эмбер, — вновь повторив моё имя, сказал отец и посмотрел мне в глаза, — я не враг тебе.

— Но и не друг! — резко выпалила я.

Между нами повисла тишина. Он чуть заметно нахмурился, но не стал спорить.

— Я вчера ночью проходил мимо твоей комнаты — кажется, это было два или три часа ночи, у тебя горел свет. Почему?

— Ты теперь и свет контролируешь? Моей жизни тебе мало?

Я увидела, как на его виске заиграла вена, но отец не подал вида, а просто продолжил есть.

— Я готовлюсь к экзаменам, — добавила я, дав волне ненависти утихнуть, — но, честно говоря, я не уверена, что твои планы протолкнуть меня в Гарвард сработают. Если учесть ситуацию с финансами, проблемы в твоём бизнесе… сомневаюсь, что ты сможешь себе это позволить.

Он усмехнулся и вместе с тем тяжело вздохнул.

Эта тема была для него болезненной. Человеку, который отдал полжизни, чтобы построить свою империю, было тяжело признавать, что всё рушится. Но как бы паршиво ни шли его или наши дела, он никогда этого не показывал.

— Ты права, — резко сказал он, и наши взгляды встретились.

Я смотрела на него и пыталась считать хоть какие-то его эмоции… Что это? Усталость? Раздражение? Или, может, что-то ещё?

Между нами всегда была пропасть. Папа обеспечивал меня всем — дорогими игрушками, лучшей одеждой, техникой, нянями, кружками… В нашем доме никогда не было недостатка ни в чём, кроме тепла.

Он никогда не спрашивал, как прошёл мой день, не интересовался, что мне нравится. Но при этом… Я могла вернуться домой и обнаружить в своей комнате букет моих любимых цветов.

Он всегда покупал те ягоды, которые я больше всего любила. И иногда разрешал Нине готовить маффины, хотя всю жизнь запрещал мне сладкое и мучное. Бывали моменты, когда мне казалось, что он любит меня. Просто не так, как нормальные отцы любят своих дочерей.

— Раз уж ты начала эту тему, нам нужно кое-что обсудить. Завтра вечером мы поедем на одно важное мероприятие — закрытый бизнес-ужин. Я хочу тебя кое с кем познакомить…

Ещё одно принятое за меня решение.

— Но завтра пятница! У меня встреча с друзьями в баре, — я постаралась сохранить спокойствие, но в голосе уже звучала нотка раздражения.

— Перенесите на другой день.

— Это наша традиция уже год, и ты это прекрасно знаешь! Скоро выпускной, и многие уедут… А это мои друзья, и я пойду с ними в бар!

Он насмешливо покачал головой.

— Кто? Твой дружок-футболист Нэш? Или полуголый качок Зак? Или, может быть, те две дурочки?

— Да! Это мои друзья — единственные важные и близкие мне люди! Ты не можешь так поступить со мной, — я уже не могла сдержаться. Слова вырвались, как проклятие, от боли и бессилия. Он опять решал за меня — как всегда, будто я не имела права на собственную жизнь.