Страница 5 из 16
Мой брат остался стоять все там же, неподвижно, уставившись в какую-то точку за моим плечом. Я наклоняю голову, чтобы проследить за направлением его хмурого взгляда, и все, что мельком бросается мне в глаза, – это очки и книга, лежащие на соседнем шезлонге. Сильнее крутить головой я не могу, отчасти потому, что в это время дня солнце слепит, а жара кружит голову, а отчасти потому, что я знаю эту книгу. Я держала эту книгу в руках.
Ее обложка заштопана вручную ее последним владельцем, а страницы пожелтели, и я знаю, что она рассказывает историю о разбитом сердце.
Вместо того чтобы остановиться и проверить, что это не иллюзия, что я не схожу с ума, как это бывало много раз прежде из-за моего разыгравшегося воображения, я быстро отхожу от этой коллекции воспоминаний. Я также узнала очки и нитку бисера, сделанную Маргаритой, которую один парень иногда вешал себе на шею, словно престарелый хиппи, что давало мне повод посмеяться над ним. Застиранное полотенце, лежавшее на шезлонге, когда-то висело на бельевой веревке в моем саду. И на этом полотенце я занималась сексом. На том самом потрепанном флаге Канарских островов, купленном его владельцем после того, как сама Майли Сайрус сфотографировала его, блюющего в ванной.
Ослепленная солнцем, я разворачиваюсь, не глядя, куда иду, и сталкиваюсь лоб в лоб с одним из пассажиров. Вот тогда меня начинает волновать не удар, сильный, на самом-то деле, не книга, не очки, не лицо, на котором я не могу сфокусироваться из-за ярких солнечных лучей, а запах ромашки, мяты и старых романов.
Я слышу звучащую на вечеринке песню, словно нахожусь под водой.
Я отступаю на полной скорости, понимая, что, должно быть, выгляжу такой же дезориентированной, как собака, ослепленная автомобильными фарами. Но когда я фокусирую взгляд, то могу с нереальной ясностью разглядеть даже буквы на татуировке.
Тоска.
Теперь я вижу, что «т» означает «тупица, сбежавший из дома и гордившийся этим», «с» – «садист», «а» – «ненормальный», «к» – «козел бессовестный – появился из ниоткуда, словно ни в чем не бывало»…
Хотелось бы мне сказать, что отшатнулась из-за шока, отрицания или отвращения. Но что действительно сотрясает мое тело, так это чистый страх. Страх поднять голову и посмотреть неудачам в лицо.
– Извините, я не видела, куда иду, – бормочу я, словно не знакома с ним. Будто приняла его за кого-то другого.
Я принимаю такое решение, потому что сейчас я не могу справиться с этим так, как мне бы хотелось, с мужеством и решимостью. И даже если это незнакомец, он чем-то похож на того человека, которого я предпочла бы не знать.
Я хочу убежать, прежде чем услышу его голос, но он же должен полностью испортить мне день или целый год. И он бормочет:
– Нет-нет, это вы меня извините.
Я разворачиваюсь, чувствуя себя комком нервов, и покидаю бассейн так быстро, как только могут меня нести ноги. Я дрожу так сильно, что мне приходится укрыться за первой попавшейся дверью, которая, как оказалось, ведет в мужской туалет.
Оказавшись внутри, я прислоняюсь к стене, игнорируя жалобы парня, который, по-видимому, думает, что мне интересно посмотреть на его яйца.
Я изо всех сил стараюсь подавить желание вонзить костяшки пальцев в плитку.
Пожалуйста, Дасиль, держи себя в руках. Ты не героиня «Эйфории»[10].
«Какого хрена ты тут делаешь, а? – хотелось бы мне рявкнуть на него. – Что ты забыл на Канарских островах?»
Острова принадлежат мне, мне и моему брату, и этому придурку следует запретить въезд на них по воздуху или по морю. Нам стоило бы развесить на окраинах Анаги, во всех портовых городах, объявление о войне: «Мы не пощадим тебя, если ты посмеешь снова вторгнуться на нашу территорию!» Но я не думала, что в этом есть необходимость. Он заслужил ненависть Канарских островов за то, что был трусом, а трусы не возвращаются на место преступления. На самом деле трусы не отправляют ни одного сообщения за целый год. Даже не для того, чтобы попросить прощения у семьи, которая приняла его с распростертыми объятиями, а потом стояла с глупыми лицами, ожидая чуда, что блудный сын вернется.
Дверь туалета открывается, и на мгновение мне становится страшно, что он пошел за мной. Эта привычка могла бы сохраниться с течением времени. Я молю небеса, чтобы его желание расстроить меня осталось в прошлом.
К счастью, заглядывает в дверь мой брат.
Как же я сейчас рада, что они совсем не похожи. Айрам темнее трусливого субъекта, более высокий и худощавый, менее татуирован, с глазами скорее зелеными, чем серыми, он больше похож на обаятельного гурманского парня, чем на странствующего ангела.
Айрам смотрит на меня так, словно понимает. Ну, не «словно понимает», а понимает меня идеально.
Трусливый субъект – мертвец, тот, что время от времени преследует и его. Мы, которые тоже время от времени его преследуют. Мы, Орамас, едины даже в этом. У нас общие призраки: отец и потерянный ребенок, два имени, которые запрещено упоминать.
Он молча прислоняется ко мне и обнимает меня за плечи. Он не радуется тому, что верховное существо только что отомстило за мою выходку «Мадай – Айрам» (и сделало это величественно!), а скорее сокрушается об этом от всего сердца, вздыхая и бормоча:
– Как быстро возвращается карма, да? Тебе не потребовалось и десяти минут, чтобы наверстать упущенное.