Обреченность

— Разве? – удивился он. Его волнение превратилось в разочарование. Он уже знал, что я скажу дальше. – Может, королевские истории Питерсона на тебя так действуют? – Он хмыкнул. – Остерегайся людей, которые увлекаются историей. Они опасны для жизни – со скуки умрешь. – И заглянул мне в лицо. – Ну ладно, пойдем, погуляем, проветрим голову.

— Нет, нет, возвращайся. Парни ждут. – Я вывернулась из его рук и горячего разочарования.

Моя машина стояла на другой стороне улицы. Джоша привезла я, потому что пить не собиралась, но, видимо, вернуться домой ему придется на такси.

— Скай. – Джош попытался поймать меня за руку, но я рванула через дорогу, забралась в «Юкон» и захлопнула дверь. Джош остался посреди проезжей части, провожая машину растерянным взглядом.

Ночью я думала о Джоше. Благодаря его дружеской бесцеремонности границы между нами стремительно стирались. С запоздалым смущением я осознала, что разрешаю ему многое, что не разрешила бы больше никому – например, брать меня за руку или без предупреждения утащить на ужин или в кино. Или в бар, чего, однозначно, делать не стоило. Джоша тянуло ко мне, и это не получалось игнорировать: он переживал все бурно и страстно и даже не пытался скрывать чувства.

Меня тоже тянуло к нему, но вовсе не так, как ему бы хотелось. Получать порцию бодрого оптимизма и стойкого жизнелюбия стало пагубной привычкой, без которой я уже не могла протянуть ни дня. Я ужаснулась, осознав ситуацию. Выходит, я просто использую его и даю ложную надежду? Пока все не зашло слишком далеко, нужно ограничить наше общение рабочими часами.

* * *

На следующий день босс выбрался вместе с нами, но пребывал в еще более сумрачном настроении, чем обычно. Он все время оказывался на другом конце стрельбища: выбирал винтовки, когда я стояла у пистолетов, подходил к кассе в кафе, когда я отходила, увлекался беседой с парнями, когда ловил мой взгляд. В какой-то момент я начала подозревать, что он делает так специально; это было также нелепо, как и мое желание поймать его за руку. Боюсь, меня неправильно бы поняли.

Перед уходом, когда мы сдавали оружие, он подошел сам.

— У тебя рука набита на винтовки, это чувствуется. Часто стреляла?

Он забрал документы, которые сдавал в залог, и замер в ожидании ответа, пока я в замешательстве его подыскивала.

— Да, на охоте.

— Правда? – Он приподнял бровь. – А говорила, что не любишь стрелять в животных.

Я сказала так на подставном собеседовании. Удивительно, что он запомнил.

— Да, но живых животных нельзя есть.

Таннер приподнял бровь еще выше и усмехнулся. Зачем я ляпнула эту чушь? Будто взгляд его темных глаз напрочь отключил голову.

— Так и думал, что ты охотник, – сказал Таннер будто бы сам себе.

Я пыталась уловить смысл его слов, слыша только голос. Он думает, я хожу на охоту за едой? Дотронуться бы до него и понять, что он чувствует.. Но он уже шел с парнями к парковке. Хорошо хоть не видел мои пылающие щеки.

К вечеру щекотка в ладонях усилилась – желание прикоснуться к Таннеру становилось навязчивым.

* * *

К октябрю туман сошел. Снова можно было бегать по Оушен-бич на рассвете, а потом гулять, наблюдая за переменчивым утренним небом. Я нашла на пляже место, которое отлично защищало от ветра и чужих глаз: ряд валунов образовывали почти полный круг с «поляной» внутри. На том, с которого открывался самый чудесный вид на Тихий океан и Голден Гейт, я почти каждый день встречала рассвет, жалея, что не могу стать беспечным ветерком и улететь навстречу солнцу. На валуне становилось чуть менее тоскливо, как будто камни брали часть моей печали на себя, делясь несокрушимостью и постоянством. Я купила планшет и краски, пыталась рисовать рассвет и океан, но ни один рисунок мне не нравился.

Спустя четыре месяца после побега я остро осознала, что мне не хватает ресурсов, чтобы стать другим человеком и прожить не свою жизнь. Но я ведь эмпат, и внутри меня зря пропадает столько эмоций. Чему могут научить чужие переживания? Виктора – отменному лицедейству, Адаберты – выбору приоритетов, отца – твердости, Таннера – носить маски. Взяв лучшее, что есть в них, стану ли я лучше или превращусь в набор несуразностей? Впрочем, я и так набор несуразностей. Мак не так давно любезно напомнил об этом.

Девятого октября, в день моего настоящего восемнадцатилетия, я задула одинокую свечу на маленьком кексе, сидя в домике Джоша и думая об иронии судьбы. Сделай я иной выбор, сегодня наступил бы последний день свободы. Одно решение изменило все, вплетая меня в сложный узор чужих судеб. Мы все влияем друг на друга, меняясь в процессе. Я внесла горькую нотку в жизнь небезразличных мне людей в Портленде и теперь опасалась, что вмешательство в Сан-Франциско повлечет последствия. Сейчас я наслаждалась свободой в полной мере. Но сделало ли это меня счастливой, если я запуталась во лжи и заперла себя в четырех стенах?

Впервые с момента побега из дома я смогла по-настоящему выплакаться и всерьез обдумать идею вернуться к отцу.