Обреченность

Глава 18. Противостояние

Пока мы шли по лесу и ехали в машине, я с трудом отдавала себе отчет в происходящем – искала пути спасения, но отчаяние парализовало. Не может быть, что все мертвы. Это казалось настолько нелепым, что сознание отказывалось представлять. А как же Ронни? Ему еще можно помочь. Папа! А Ник? Джош остался в домике. С ним все хорошо! А Чарли? Где Чарли? Не верю, что он дал себя застрелить!

Меня привезли в Хольц-Линден, поместье Виктора. Проходя по знакомому коридору с темно-бордовым ковром и портретами хозяина на стенах, я немного пришла в себя. Сбежала в тот раз, значит, и сейчас смогу. Но к кому возвращаться?

Брук открыл передо мной массивную деревянную дверь и пихнул вперед. Мой выход на сцену, и представление никак не пропустить. Длинный лакированный стол блестел, отражая свет позолоченных ламп с потолка и стен. Все вокруг сверкало и переливалось, словно в кукольном театре.

Во главе стола расположился Виктор. Он вскинул голову, и остатки моего самообладания трусливо разбежались. Страх и ненависть вспыхнули с такой силой, что я опасалась потерять сознание от его прикосновения. По правую руку от него сидели несколько человек, но лица расплывались перед глазами. Виктор неспешно встал со стула с высокой резной спинкой, приветственно раскрыл объятия и лукаво улыбнулся.

— Любезная племянница, наконец-то! Счастлив приветствовать тебя – живую и невредимую. – Он подошел ближе и погрозил пальцем. Я отпрянула, но Брук опять пихнул в спину. – Ты заставила своего дядюшку поволноваться. И побегать за тобой. Ах, девушки! Совершенно не угадаешь, что у них в голове.

Он обернулся к людям за столом, словно ожидая подтверждения. Это учитель танцев Мартин?

— Тереза, позволь представить тебе господина Йенса, королевского юриста. – Виктор показал на серьезного человека в костюме и очках. Перед ним на столе лежали бумаги. – Он подготовил необходимые документы и заверит подлинность твоей подписи. Остальных ты знаешь.

Господин Йенс поправил очки, вглядываясь в меня. Наверное, пытался понять, с чего лохматую незнакомку в грязной одежде привели в эту шикарную комнату. Я посмотрела на женщину в строгом платье. Сабина. Она убирала мою комнату и приносила обед, пока я сидела под замком.

— Присядь, милая племянница. – Виктор отодвинул стул напротив Йенса.

В дверях стоял Брук. Даже если прорвусь через него, в коридоре еще полно охраны, да и бегать больше нет смысла. Некуда бежать. Виктор застыл над стулом, улыбаясь так, словно мечтал привязать меня к нему и сжечь. Я села. Напротив оказалась еще одна знакомая – пожилая фрау Кёхлер, учительница истории.

— Как только решим вопросы, пообедаем и ты сможешь отдохнуть. Выглядишь устало. – Виктор заботливо поцокал языком и уселся на стул с высокой резной спинкой.

За полтора года с последней нашей встречи он совершенно не изменился – все тот же холеный благообразный мужчина с бархатным голосом и королевскими манерами. И все так же нельзя было верить ни единому его слову.

Виктор посмотрел на господина Йенса, и тот сразу включился.

— Пожалуйста, назовите ваше имя.

Сидящие за столом люди молча смотрели на меня. Господин Йенс ждал ответа. Интересно, это настоящий юрист или Виктор нанял актера?

— Тереза Рейнер, – услышала я свой голос.

— Полное имя, пожалуйста.

Я выпрямилась и, глядя господину Йенсу в глаза, четко произнесла:

— Тереза Мария Изабелла Ольденбург, герцогиня Эттерская, наследная принцесса Этерштейна.

Виктор хмыкнул, разглядывая меня с надменностью и презрительным интересом. Он всегда так на меня смотрел, только сейчас в его взгляде сквозила сталь. Я уже мешала его планам и два раза сбегала – один раз из замка и второй, когда «умерла», – и он больше не собирался упускать свой шанс. Но раз ему что-то от меня нужно, пусть постарается это получить.

Виктор приподнял бровь, и господин Йенс повернулся к безмолвным лицам.

— Вы подтверждаете личность этой девушки? – спросил он у них.

Сабина, Мартин и фрау Кёхлер кивнули. Вот зачем они нужны. И, конечно, все прекрасно знали английский, а при мне только притворялись.

— Три анализа ДНК, – продолжал юрист, выкладывая бумажки на стол. – Один был сделан после рождения, второй – полтора года назад в Этерштейне, и третий – две недели назад в Сан-Франциско. Он совпал с предыдущими двумя.

Господин Йенс называл даты и показывал свидетелям заключения, потом подвинул им бумагу, и они втроем по очереди расписались. Я вздрогнула, когда сверху склонился Брук, и бумагу передали ему. Он тоже поставил подпись.

Кто мог сделать анализ ДНК в Сан-Франциско две недели назад? Стало тошно от мысли, что я – разменная монета для всех и каждого. Даже генерал Хэмстед нашел, чем поживиться. Интересно, какую награду он получил?

— Четыре подписи. – Йенс забрал лист, сложил в портфель и посмотрел на Виктора. – Для процедуры достаточно.

Виктор кивнул и чуть повел рукой, дескать, продолжай.

— Вы наследник первой очереди. – Йенс подвинул ко мне несколько листков. – Документы, подтверждающие ваш статус. А вот указ о добровольном отказе от своих прав в пользу маркиза Виктора Цуельсдорфф Лауэнбургского.

Буквы в бумагах прыгали перед глазами, я никак не могла сосредоточиться.

— Вам нужно поставить подпись вот тут. – Йенс ткнул в документ и выложил на стол ручку. Виктор подвинул ее мне. – Свидетели подтвердят, что вы делаете это добровольно.

Меня загнали в угол и лишили всех козырей. Я могла противопоставить этому только злое бессилие и страх, а еще родовое право Ольденбургов и фанатизм Шона Рейнера. Но даже он казался эфемерным – бояться приходилось так много всего, что воображение буксовало, подсовывая шепот отца «Увидимся через пять часов», исчезающую за деревьями спину Чарли и отчаянный взгляд истекающего кровью Ронни.

— Я хочу знать, что с моими людьми.

На несколько секунд воцарилась тишина, и я рискнула оторвать взгляд от вензелей гербовой печати Ольденбургов на бумаге. Господин Йенс застыл с настороженным выражением лица. Свидетели молчали, но Мартин слегка нахмурился. С Виктора слетело благодушие, в глазах засветилась черная пугающая глубина, которая не сулила ничего хорошего.

— Подпиши, – процедил он, картинно улыбаясь. – Все прочее мы обсудим после.

Если подпишу, у меня не останется рычагов. Я стану никем: той, кем всегда хотела быть, но при этом абсолютно бессильной. Не смогу ни на что повлиять и ничего изменить.