Страница 75 из 88
Ответить не успеваю, потому что к нам бежит Ия. Волосы мокрые, загорелая, улыбка до ушей.
— Мамочка! Родная моя!
Дочь обнимает меня, и я чувствую, какая она стала взрослая.
— Мамочка, я так скучала! Ты себе даже не представляешь! Тут всё хорошо, но без тебя... без тебя было не то. Папа старался, но...
— Но… Что — но? — спрашиваю аккуратно, чтобы не спугнуть детскую честность.
— Но… папа сам был не свой, — шепчет она. — Он всё время на телефон смотрел. Ждал, что ты ответишь. Ты не отвечала?
— Не отвечала, — говорю правду.
Ия вздыхает. Смотрит на меня долгим, понимающим взглядом.
— Ты на него злишься? И на нас сердишься?
— Злюсь на отца и чуточку сержусь на вас…
— Правильно, — она кивает. — Я бы тоже злилась и сердилась. Но…
Дочурина снова обнимает меня.
— Я так рада, что ты здесь. Так рада.
Из воды выходит Слава.
Сын не бежит. Идёт спокойно, с доской под мышкой. Но…
Я вижу — он улыбается. Изо всех сил пытается быть взрослым, серьёзным, но улыбка всё равно прорывается.
— Привет, мамуль, — говорит он. — Долетела?
— Долетела.
— Молодец…
Слава подходит, обнимает меня одной рукой — второй держит доску.
— А мы тут... в общем, ты видишь. Живём...
— Вижу…
Глажу своего первенца по мокрой спине.
— Я рада, что вы... счастливы.
— Ну… без тебя не очень, — тихо говорит сын. — Но мы справлялись.
Я смотрю на них. На своих детей. На их загорелые лица, на их улыбки, на их сияющие глаза.
Как я могла жить без них все эти дни?
Да… никак. Они — мое все.
Слава отходит, прячет глаза. Старший не любит показывать чувства. Но…
Я знаю — он тоже скучал. Просто не умеет говорить об этом.
— Слава, — зову я.
— Ммм?
— Спасибо тебе, что ты смотрел за малышней.
Он кивает, делает вид, что поправляет доску. А я вижу — уши красные. Папина порода.
Савва вылетает на доске на пляж. Он смотрит на волны, на небо, на детей. Улыбается. Спрыгивает в воду по пояс, подхватывает доску, идёт, как Нептун, к берегу.
— Мам, — шепчет Марк, — а ты сейчас с папой ругаться будешь?
— Не знаю, — отвечаю честно.
— Не ругайтесь, — просит Платон. — Мы устали, что вы ругаетесь.
Напрягаюсь от слов сына и обещаю:
— Мы постараемся.
Увидев отца, дети сразу, дружно, отходят в сторону. Оставляют нас одних.
Савва поднимает голову. Видит меня. Замирает.
Я не выдерживаю. Иду на него.
— Мерзавец! — кричу, теряя контроль. — Подлец! Как ты мог?!
Мамонтов смотрит на меня. На его лице — облегчение, радость и открытая мальчишеская улыбка. Словно он всё это время ждал этого момента. Ждал меня.
— Я знаю, милая...
Смеется Савка.
— Всё знаю, любимая. Ты совершенно права. Во всем права!
Я замахиваюсь, ударяю его в грудь.
Мамонтов не уворачивается. Стоит, смотрит на меня спокойно.
— Ты меня бросил, гаденыш!
— Нет…
Савва качает головой.
— Я дал тебе время остыть и подумать.
— Ты мне изменил!
— Да, — тяжело вздыхает Савва. — Я виноват. Очень. Признаю это. И готов искупать свою вину всю жизнь.
После этих слов он делает шаг ко мне.
Я отступаю. Не потому, что боюсь.
Потому что внутри всё горит.
— Но ты же с другой.., — осекаюсь, вспоминая слова сыновей и психолога: «Сделайте вдох. Посчитайте медленно до десяти…»
— Не любил…
Говоря, Савва делает шаг на меня.
— Я люблю только тебя, моя заноза!
— Врёшь! — восклицаю и отступаю назад.
— Нет… Не вру.
Савва делает ещё шаг на меня.
— Мариша, дай мне возможность. Дай шанс…
Мамонтов смотрит на меня.
Его синие глаза — такие же, как у Вани — ласкают в моё лицо, губы, рук, сжатые в кулаки.
Савва не защищается и не оправдывается. Соглашается со всем, что я ему кричу.
Делает шаг за шагом навстречу.
Я кричу, бью его в грудь, обзываю последними словами. А он улыбается и ловит меня в объятия.
— Ненавижу тебя! — кричу шёпотом, задыхаясь от слёз.
— Это ты врешь, любимая, — отвечает он спокойно. — В тебе нет ни капли ненависти…
С этими словами Савка наклоняется и накрывает мой рот поцелуем.
В этот момент нашу идиллию разрывает крик Машки.
Наша малыха сидит на песке и с ужасом смотрит на свою мокрую пижаму.
— Па-а-апа! — орёт на весь пляж Машка. — Я абкакалась!
Савва отрывается от моих губ, смотрит на дочь, на меня, снова на дочь. И начинает смеяться — громко, раскатисто, запрокинув голову.
— Я всегда знал, что эта бестия — твоя копия, — говорит он, подхватывая Машку на руки. — Ни одному мужику покоя не даст. Вся в мать. Душу вывернет и мозг наизнанку. Ни один мужик на ней зубы обломает.
И тут раздается тихий голосок Ванечки, который резко и решительно подходит к отцу:
— Нет. Маша хорошая. Не лугай ее. Меня налугай, а Машу нет…
Савка гладит Ваню по голове и оснований сына: «Молодец — Ванюша! Женщины всегда правы, потому что они женщины!»
С этими словами Савка идёт с Машкой в воде — смывать страхи дочуринки.
А я подхватываю Ваню на руки и остаюсь на берегу.
Смотрю вслед мужу без приставки «бывший».
Смотрю на его сильную спину, на мокрые волосы, на дочку, которая обнимает его за шею и что-то лепечет на своём детском языке.
В моей голове — тишина. Внутри — пустота. Но не та, от которой хочется выть. Та, которая ждёт, чтобы её заполнили. Чем-то новым. Чем-то живым. Может быть, новой любовью.
Перевожу взгляд на Ваню. Он смотрит на меня. В его глазах — надежда.
— Ну, что, сыночек?
— Ты не уйдёшь? — снова мне шепчет на ухо Ванечка.
— Нет, — отвечаю я. — Никогда.
— Обещаешь?
— Обещаю. — шепчу в ответ и глажу его по светлой макушке. — Никогда тебя не брошу, малыш. Никогда. Ты с нами. Навсегда.
Поднимаю голову. Смотрю на океан. На детей. На мужчину, который стоит по пояс в воде, держит на руках нашу дочь и смотрит на меня.
— Я здесь, — шепчу я. — Я с вами. И никуда, и никогда не уйду…