Страница 74 из 88
Глава 35Взлетая над суетой
Марина
Всё ещё стою на коленях посреди комнаты, обнимаю Ваню и Машулю.
Глажу малышне спинки, целую макушки, но никак не могу успокоиться.
Слёзы текут сами, я даже не вытираю их.
Ванечка прижимается ко мне, его маленькие пальцы вцепились в мою футболку и не отпускают. Он шепчет мне на ухо: «Мама, я так ждал... так ждал...» — и эти слова разрывают моё сердце на куски.
Машуня тоже гладит меня и бубнит: «Не пачь! Не пачь!»
На шум выходит няня. Женщина с тёмной кожей, тёплой улыбкой и встревоженными глазами. Филиппинка. Она что-то быстро говорит на своём языке, потом переходит на английский:
— Madam, why are you crying? What happened? Who are you? («Мадам, почему вы плачете? Что случилось? Кто вы?»)
Вытираю слёзы, встаю с колен. Беру себя в руки. Объясняю на неплохом английском — спасибо Савве, который когда-то убедил меня учить язык вместе с детьми.
Мамонтов тогда сказал твердо: «Мариша, ты будешь путешествовать со мной, с детьми, тебе это надо».
Я долго сопротивлялась, упиралась, говорила, что мне и так хорошо. Но..
Савка настоял на своем.
И теперь я благодарна ему за это. За каждое выученное слово. За каждую фразу, которую я могу произнести без страха.
— I am the mother of these children, — говорю я твёрдо. — Their father's wife. I came to be with them. («Я мать этих детей, — говорю я твёрдо. — Жена их отца. Я пришла, чтобы быть с ними».)
Няня смотрит на меня, на Ваню, который кивает, подтверждая мои слова, на Машку, которая уже успела вернуться к крепости Вани и теперь сидит на полу и тычет пальцем в стены. Потом улыбается, расслабляется.
— Прошу прощения, мэм. Дети не одни, я была на кухне, — тараторит няня. — Мистер не говорил, что вы можете прийти. Сказал, что вы далеко…
— Всё в порядке, — отвечаю спокойно. — Я просто... я очень соскучилась по детям и приехала.
Няня кивает, забирает Машку — та не сопротивляется, только болтает ногами и мычит что-то про «папу» и «мо-море».
Я беру Ваню за руку. Он сжимает мои пальцы, крепко-крепко, будто боится, что я исчезну.
— Пойдём, Ванечка, — говорю тихо. — Расскажешь мне всё. Покажешь, где как ты живешь, где твоя комната.
Мальчишка кивает и ведёт меня по коридору. Рассказывает. Про пальмы, про песок, про то, что видел рыбок — «прямо в воде, мама, они разноцветные!».
Про то, как папа учил его стоять на доске — «но я ещё маленький, у меня не получилось, я упал, а папа смеялся, но не ругался».
Про то, что у него есть своя комната — «маленькая, но там много игрушек, папа купил». Про то, что он спать один боится, а Машка иногда приходит к нему под одеяло — «она маленькая, она не знает, что это моя комната».
Про то, что он ждал меня. «Каждый вечер выходил на веранду и смотрел на ворота. Вдруг ты придёшь».
Моё горло снова перехватывает невидимая петля материнской боли.
Я мягко сжимаю его руку, делаю глубокий вдох.
— Я здесь, маленький. Я здесь.
Няня предлагает пойти на пляж: «Мистер и старшие дети там, катаются на серфинге».
Я соглашаюсь. Мы идём вместе — няня с Машкой на руках, я с Ваней за руку. Он всё время поглядывает на меня, проверяет, не исчезла ли я. Улыбается робко, неуверенно, как будто боится поверить в своё счастье.
А потом происходит то, от чего моё сердце останавливается, а после бьётся в два раза быстрее.
Ваня отпускает мою руку, подбегает к Машке, которая уже сползла с рук няни и теперь ковыляет по песку сама, и берёт её за руку.
— Маш, тут камешек, — говорит он. — Остоложно, не упади.
Машуня смотрит на него, серьёзно кивает и выдаёт что-то вроде «а-а-а-а».
Ваня терпеливо ведёт её вперёд, обходя острые ракушки и влажный песок.
Он маленький, почти такого же роста, как и моя дочуринка, но держится как взрослый — заботливо, нежно, по-настоящему.
Это умиляет меня до слёз. Потому что этой тихой заботой, этим умением быть опорой, этой готовностью защищать — Ваня так похож на Савву. Тот же взгляд, та же серьёзность, то же трепетное сердце.
А потом я вижу их. Свою семью.
Море — бирюзовое, бесконечное, с белыми барашками волн.
Небо — яркое, солнечное, без единого облачка. Белый песок, который хрустит под ногами. И они — мои старшие дети.
Слава на доске — серьёзный, сосредоточенный, ловит волну.
Ия смеётся, размахивает руками, почти падает, но удерживает равновесие.
Платон и Марк носятся по мелководью, поднимая тучи брызг.
Все они загорелые, счастливые, живые.
А в центре всего этого — Мамонтов. Он стоит на доске, широко расставив ноги и раскинув руки.
Савка ловит волну, оседлывает её, как выныривающего кита, и летит по гребню, рассекая воду.
Его светлые волосы мокрые, прилипли ко лбу. Мышцы играют под загорелой кожей.
Он смеётся — громко, свободно, как мальчишка. Совсем не похож на того усталого, измотанного человека, которого я видела в палате больницы.
Он счастлив. Они все счастливы.
И сердце моё тает.
Я понимаю — окончательно, бесповоротно — что моя жизнь с ними. На этом берегу. В бирюзе этого моря. В этом безумии, которое устроил этот мужчина, похитивший моих детей и прилетевший на край света.
Я делаю шаг вперёд. Песок хрустит под моими ногами. И тут Маркуша замечает меня.
— Мама! — кричит громко сын.
Он бросает доску, выскакивает из воды, как пробка.
Бежит ко мне, шлёпая ступнями по мокрому песку. Его глаза распахнуты от счастья и неверия.
— Мама! Мамочка! Ты приехала! Ты правда приехала!
Маркуша бросается мне на шею, обнимает, прижимается. Поджарый, загорелый, мокрый, пахнет солёной водой и солнцем.
— Маркушенька, — глажу его по голове. — Я здесь, милый! Ужасно соскучилась по вам и по тебе…
— И я тебя люблю и скучал ужасно!
Платон тоже уже рядом. Он не бежал, он шёл быстро-быстро, важно, по-взрослому. Но…
Когда приблизился, я увидела, что его глаза блестят.
— Привет, мам, — говорит Плат солидно, как настоящий мужчина. — А мы тебя ждали…
— Спасибо, родной!
Я притягиваю сына к себе.
— Ты у меня молодец! Настоящий рыбак!
— Я две штуки поймал, — напоминает Плат.
— А я ни одной! — возмущается Марк, высовываясь из-за моего плеча. — Потому что они у меня в воде уплыли.
— Ты, Морковка, просто не умеешь ловить, — парирует Платон.
— Сам ты — Платон – батон, не умеешь!
— Парни, вы же братья…
Улыбаюсь и глажу их мокрые волосы.
— Давайте не будем ссориться.
Сыновья смотрят на меня. Потом Платон вдруг говорит:
— Мам, а ты с папой помиришься?