Страница 38 из 88
— А жить он с нами не будет? — спрашивает, хмурясь Платон.
В голосе сына — обида. Он уже всё понял. Слишком умный для своих одиннадцати лет.
— Нет, — отвечаю мягко. — Не будет.
— Фочу к папе!
Машка, словно понимает все, начинает плакать, вырывается, тянет руки к двери.
— Папа, папа!
— Машуль, тихо… Все хорошо, милая…
Прижимаю дочуринку к себе. Но…
Она бьётся, плачет громче.
Чувствую её маленькие кулачки на своей груди, её слёзы на своей щеке.
И понимаю, что делаю детям больно. Но…
Не могу иначе.
Слава молчит. Сидит, уставившись в пол. Я вижу, как «ходят» его желваки.
Ия вздыхает. Но…
Я вижу, как она кусает губы, как дрожат её ресницы.
— Почему вы молчите? — обращаюсь к старшим. — Вам мне нечего сказать?
— А что сказать?
Ия поднимает голову, и в её глазах — боль, которую я не хочу видеть.
— Что папа козёл? Ты уже и сама сказала.
— Ия!
— Мам, может, не надо так радикально?
Дочь смотрит на меня, и я вижу — она не осуждает. Она боится.
— Отец тебя любит. И нас любит. Мы его тоже. Мы же семья.
— Семья?
Чувствую, как внутри закипает злость. Злость на неё. На себя. На Савку.
— Какая семья, если он...
— Если он ошибся? — перебивает Ия. — Пусть папа оступился. Глупо, больно, неправильно. Но… он же не перестал нас любить.
— Ты не понимаешь, дочь…
Качаю головой, думая, как правильно объяснить.
Ия не понимает. Она молодая, она не знает, что такое предательство. Она не чувствует эту боль.
— А ты попробуй понять.
Ия встаёт рывком с дивана.
— Что мы все сейчас чувствуем. Я, Слава, Платон, Марк, Машка. Мы между вами. И нам больно. Дай мне Машу. Я ее успокою…
Забрав малышку, Ия уходит на кухню.
Слышу, как гремит посудой — она что-то роняет, наверное, руки дрожат.
Платон и Марк переглядываются, потом встают и уходят в детскую. Молча. Не сказав ни слова. Машку из кухни выносит няня — она всё ещё плачет, тянет руки к двери.
Я остаюсь с одним Славой. Моим первенцем. Моим мальчиком, который уже взрослый.
— Думаешь, я не права? — обращаюсь к сыну. — А отец прав?
Славка поднимает голову. Смотрит на меня.
В глазах сына — вселенская тоска, которой не должно быть у девятнадцатилетнего парня. И что-то ещё. Что-то, чего я боюсь.
— Мам, я не думаю, кто из вас прав или не прав, — отвечает Слава ровно. — Я вижу, что всё летит в одно место с космической скоростью. И ещё я знаю, что люблю вас обоих. И выбирать между вами не буду.
Сын встаёт и уходит в свою комнату. Слышу хлопок двери.
Сижу одна. В тишине. Машка перестала плакать, только всхлипывает в своей комнате.
В доме — пустота.
Чувствую, как эта пустота заполняет меня изнутри. Как вакуум. Как чёрная дыра.
Сжимаю подушку, прижимаю к лицу. Хочется кричать. Но…
Я не кричу. Не могу. Слова застряли в горле.
«Мы между вами. И нам больно».
Дочь права. Но…
Я не знаю, как иначе. Как сделать, чтобы не было больно. Чтобы дети не страдали. Чтобы я не страдала. Чтобы он...
Я не хочу, чтобы Мамонтов не страдал.
Пусть страдает. Пусть мучается. Как я мучаюсь.
Вечером приезжает Савва.
Слышу, как открывается дверь, как он проходит в холл прихожей. Снимает обувь — я знаю этот звук. Знаю каждое его движение. Не выхожу. Сижу на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем.
Заварила три часа назад, даже не пригубила.
Мамонтов заходит. Вид у него вымотанный — плечи опущены, лицо серое. Как будто он носил мешки с цементом весь день.
Мне снова его почти жаль. Почти. Но жалость — это не любовь. Моя любовь умерла.
Или нет?
Я все еще не знаю ответ на этот вопрос.
— Зачем пришёл? — спрашиваю холодно.
— К детям, — говорит. — И к тебе. И здесь мой дом…
— Ко мне не надо, — встаю. — Детям я уже всё рассказала. Можешь уходить. Это больше не твой дом…
— Что ты сказала детям, Марина?
— Правду…
Ч чувствую, как снова закипаю. Как гнев поднимается изнутри, застилает глаза.
— Что ты предатель. Что у тебя есть сын от другой. Что ты разрушил нашу семью.
— Марина.., — Савка произносит мое имя со стоном.
— Убирайся! — кричу, срываясь.
Сама пугаюсь своего крика, но остановиться не могу.
— Убирайся из моего дома!
— Это наш дом, — тихо произносит Савва. И в его голосе — столько боли, что я на секунду замираю.
— Нет! Нет! И нет!
Подхожу к Мамонтову, толкаю его в грудь.
— Это мой дом! Моих детей! Твоему... твоему бастарду здесь не место! И тебе тоже!
Савка хватает меня за руки, пытается удержать. Его пальцы — горячие, сильные. Те самые руки, которые держали меня, когда мне было пять. Которые поднимали меня на вершины. Которые обнимали после родов.
— Марина, прекрати. Дети слышат.
— Пусть слышат!
Вырываюсь с криком.
— Пусть знают, какой их отец!
Толкаю его к выходу.
Савва не сопротивляется.
Позволяет себя вытолкнуть. Выходит на крыльцо, оборачивается. И в его глазах — такая тоска, что мне хочется разрыдаться.
— Я завтра приду, — говорит.
— Не приходи… Ты здесь никому не нужен.
Выбрасываю его вещи и захлопываю дверь.
Звук — как выстрел. Рикошетит в меня, сбивая волной.
Прислоняюсь к двери спиной.
Знаю, что Савка стоит на крыльце. Дышит. Молчит. Потом раздаются шаги.
Мамонтов уходит. Заводит машину. Уезжает.
Сползаю по стене. Сажусь на пол в холле, обхватываю колени руками. И плачу. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы дети не видели.
Слёзы текут по щекам, я не вытираю их. Пусть. Пусть вымоют эту боль.
— Дура, — шепчу. — Ты дура, Марина. Он пришёл. А ты выгнала.
Но… я не могла иначе. Не могла. Если бы он остался, я бы сломалась. Или убила его. Или себя. Я не знаю.
Слава спускается вниз. Молча подходит, ставит на пол стакан воды. Садится рядом. Не говорит ничего. Просто сидит.
Чувствую тепло сына. Его плечо касается моего. Он молчит, но я знаю — он со мной.
Потом приходит Ия. Садится с другой стороны, обнимает меня за плечи.
— Я так его любила, — шепчу, хлюпая носом. — Так любила...
— Знаем, мам, — тихо говорит Ия. — Знаем.
— И до сих пор люблю, — вырывается у меня, и я сама пугаюсь своих слов. — Ненавижу и люблю. Как это возможно?
— Это называется любовь, мам, — говорит Слава. — Она не уходит от того, что кто-то ошибся.