Страница 37 из 88
Глава 18Дорога в никуда
Марина
Собираю вещи. Долго, медленно, как будто надеюсь, что кто-то войдёт и скажет: «Постой, всё было ошибкой».
Даже замираю на секунду, прислушиваюсь.
Может, сейчас откроется дверь, зайдёт Савка и скажет, что пошутил.
Что никакой женщины не было.
Что никакого ребёнка нет.
Что это всё — страшный сон, и я сейчас проснусь. Но…
Никто не входит. Только медсестра заглядывает, желает удачи, и я киваю, не поднимая глаз.
Удачи. Какая удача? Моя жизнь разбита вдребезги.
Складываю пижаму, зубную щётку, телефон.
Руки дрожат.
Смотрю на пустую койку и на пол — там, где Савка сидел на полу, положив голову на одеяло. Где шептал: «Ты — центр моей вселенной».
Повторяю эту фразу, словно эти слова что-то значат теперь. Словно они могут склеить то, что разбилось.
Стою. чего-то жду…
Знаю, что Мамонтов внизу, ждёт.
Сердце колотится в горле.
Часть меня хочет, чтобы он уехал.
Часть — чтобы стоял и ждал, как стоял тридцать лет назад на детской площадке.
И тут слышу его шаги в коридоре.
Я знаю эти шаги. Много лет знаю.
Шаг — пауза — шаг.
Савка всегда так ходил — уверенно, тяжело, как будто земля должна быть ему благодарна.
Ненавижу себя за то, что всё ещё узнаю.
Что внутри всё переворачивается, когда он входит.
— Мариш, я за тобой, — говорит муж, я его уже называю бывший, тихо.
Голос — тот самый, от которого у меня всегда подкашивались колени. Но…
Сейчас я заставляю себя смотреть на него холодно. Заставляю смотреть и не чувствовать.
Не чувствовать ничего.
— Не называй меня так, — отвечаю, не глядя. — Не имеешь права.
Мамонтов молчит.
Чувствую его взгляд — тяжёлый, усталый.
Внутри всё кричит: «Посмотри на него! Он страдает! Ему тоже больно!». Но…
Я затыкаю этот голос. Нет…
Предателю не может быть больно. Не после того, что он сделал.
— Хорошо, — он подходит к кровати, смотрит на мои вещи. — Давай помогу.
— Не трогай!
Я выхватываю сумку из его руки.
— Не прикасайся к моим вещам. И ко мне не прикасайся.
Мои пальцы касаются его — на секунду, случайно. И меня прошивает током. Тело помнит. Тело всегда помнит. А я хочу забыть.
— Марина.., — очень тихо выдыхает Савчик.
— Что — Марина?
Поднимаю голову, смотрю на него.
Внутри всё кипит.
Слова рвутся наружу.
Не могу их остановить.
— Ты подонок, Савва. Ты меня предал. Ты предал нашу любовь. Ты сломал мою жизнь. Ты слышишь? Сломал!
Мамонтов молчит. Стоит и просто смотрит.
У него под глазами круги, лицо осунувшееся.
Он похудел. Рубашка висит мешком.
Мне почти жаль его. Почти. Но…
Жалость — это не любовь.
Любви я больше не чувствую.
Или чувствую, но ненавижу себя за это.
— Я не отдам тебе детей, — цежу сквозь зубы. — Слышишь? Детей тебе не отдам.
— Я только помочь.., — тихо говорит он.
— Убирайся!
Указываю пальцем на дверь.
— Убирайся со своей помощью. И со своей жалостью. И со своим... со своим ублюдком!
Слово вылетает, и я вижу, как Савва вздрагивает. Как сжимаются его челюсти.
В его глазах — боль. Настоящая. Непритворная.
И мне становится страшно. Не оттого, что он злой. А оттого, что мне всё равно. Или не всё равно? Я сама пока не знаю.
Савва молчит. Кивает, поворачивается и уходит.
Смотрю на дверь, которая закрывается за ним. Слышу его шаги — удаляются, становятся тише.
И вдруг мне хочется побежать за ним.
Закричать: «Постой! Не уходи!». Но…
Я стою как вкопанная. Сжимаю сумку так, что лямка врезается в ладонь.
— Дура, — шепчу себе. — Ты дура, Марина.
Звоню в такси. Выхожу через другой выход. Чтобы не видеть его машину. Чтобы не видеть его. Чтобы не разрыдаться прямо здесь, на больничном крыльце.
В такси равнодушно смотрю в окно.
Дома, деревья, люди. Всё как обычно.
А у меня внутри — конец света.
Таксист что-то говорит, я не слышу.
Киваю, хотя не понимаю о чём.
Мысли далеко. Мысли там, в больнице, где я оставила его одного. Или он оставил меня. Я уже не разбираю.
Дома — тихо. Слишком тихо. Дети, наверное, в своих комнатах, ждут.
Меня встречает экономка. Перекидываемся парой ничего не значащих слов пол здоровье и дела.
Ставлю сумку в прихожей, смотрю на себя в зеркало. Бледная, глаза красные, под глазами круги. Как будто не я — чужая тётка.
Провожу рукой по лицу, поправляю волосы. Надо быть сильной. Ради них. Ради детей.
Прохожу в гостиную. Слышу шёпот на втором этаже. Они знают. Конечно, знают.
— Ребята, идите сюда, — зову, и голос дрожит. Я делаю вдох, выдыхаю. Спокойно. Надо говорить спокойно.
Детвора летит ко мне.
Обнимаю и целую своих птенчиков.
Слава — серьёзный, взрослый.
Ия — с мокрыми волосами, в глазах тревога. Платон и Марк смотрят на меня, как котята, которые чувствуют, что что-то не так.
Машка на руках у няни, улыбается, тянет ко мне руки.
Забираю Машулю, сажусь на диван.
Моя кроха тёплая, еще пахнет молоком и детством.
Прижимаю дочуринку её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко.
Дети рассаживаются вокруг. Смотрят на меня. Ждут.
Слова не идут.
Открываю рот — и не могу вымолвить ни звука. Как же это сказать? Как объяснить им, что их отец, их герой, их скалолаз — предатель?
— Я должна вам кое-что сказать, — начинаю, и голос срывается. — Ваш отец... он нас предал...
— Мам, — перебивает меня Ия
— Дослушайте, — останавливаю дочь и вижу, как она сжимает губы.
— У него, как это сказать, была чужая женщина. Она родила вашему отцу мальчика. Это ваш... ваш брат.
Слова выходят острыми и колючими.
Чувствую, как они режут не только меня, но и моих детей.
Знаю, но не могу остановиться. Потому что считаю — дети должны знать правду. Должны понять, какой он. Должны ненавидеть его так же, как ненавижу я.
— Это предательство, — выдыхаю. — Понимаете? Предательство.
Марк смотрит на меня огромными глазами. В них — непонимание и страх.
— А что, папа нас больше не любит? — спрашивает он, и голос у него дрожит.
И внутри у меня всё обрывается.
Как я могу сказать ему, что папа их любит?
Но и не могу сказать, что не любит, потому что для Савки дети — самое дорогое. Он за них жизнь отдаст.
Опускаю ответ на вопрос Маркуши, говорю нейтрально, отводя взгляд:
— Он будет с вами встречаться…