Страница 33 из 88
— Да-да, я не слепая…
Марина смотрит на меня. В её глазах — слёзы, которым она не даёт пролиться.
— Я знаю, что ты с ними обсуждаешь меня. Знаю, что ты считаешь меня сумасшедшей. Знаю, что они мне пилюли какие-то прописали. Я, кстати, не пью теперь никакие таблетки. Не хочу стать овощем…
Слушаю, охреневаю и злюсь.
Злюсь на себя, что сам своими руками довел любимую до такого состояния.
На врачей, что вместо помощи, еще больше загнали ее в угол. И теперь она ощетинивается, как щенок, которого хотят поймать сеткой.
На Маринку, что не хочет слушать, слышать и понимать.
Пусть не меня. Здесь понятно. Я сейчас ее триггер. Но…
Врачей уж всяко могла бы и послушать…
Пытаясь хоть как-то снизить градус накала Маринкиных эмоций, говорю твёрдо:
— Я не считаю тебя сумасшедшей. Никогда не считал. Мариш, пони…
— А что тогда?
Мариха вскидывает голову и резко перебивает меня.
— Что, Савва? Объясни мне. Я хочу понять.
— Считаю, что тебе больно. Считаю, что тебе страшно. Считаю, что ты не заслужила того, что я сделал, — говорю сипло, потому мой голос срывается. — Считаю, что ты имеешь право злиться, кричать, ненавидеть меня. Но я не считаю тебя сумасшедшей. Слышишь? Я люблю тебя… Ты и дети самое дорогое, что есть в моей жизни…
Пока объясняю то, что чувствую и знаю на самом деле, наблюдаю за женой.
Марина молчит.
Губы… Мои любимые губы дрожат.
Слёзы всё-таки текут — по щекам, по подбородку, капают на больничную простыню.
— Уходи, — шепчет Маришка. — Пожалуйста. Уходи.
— Марин...
— Уходи, Савва. Я не могу сейчас... Я не могу. Я сейчас начну кричать и ругаться…
Не желая сделать любимой еще больнее, встаю. Иду к двери.
Оборачиваюсь. Маришка сидит, обхватив колени, и плачет. Маленькая, худенькая, беззащитная. Моя девочка. Моя боль.
Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.
Она не сдаётся. Она не сломается. Она будет стоять на своём до конца.
И я не знаю, как её переубедить. И можно ли вообще это сделать.
Иду в отделение к психиатру. Он меня приглашал.
— Савва Андреевич, — встречает врач приветливо, но в глазах — усталость. — Я хотел с вами поговорить. По поводу медикаментозной помощи вашей жене.
— Слушаю, — отвечаю сухо и сажусь напротив.
— Мы с ней каждый день общаемся, — он листает какие-то бумаги. — Я считаю, что пациентке обязательно нужно принимать лекарства.
— Доктор, — обращаюсь резко. — Я не хочу, чтобы моя жена становилась овощем. Или зависимой от этих препаратов.
— Это не такие препараты, о которых вы говорите.
Врач смотрит на меня поверх очков.
— Они просто стабилизируют состояние пациентки. Ваша жена перестанет быть нервозной, тревожной. Сможет по-другому посмотреть на всё, когда у нее не будет всплесков...
— Я понимаю…
Киваю, потому что снова вижу Марину и «бесовский» огонь в её глазах.
— Делайте то, что нужно. С точки зрения врача — грамотно и правильно.
— И ещё…
Психиатр замолкает, собирается с мыслями.
— Я разговаривал с пациенткой о том, что стало причиной...
— Вы считаете, причиной стала ситуация с изменой и ребёнком? — уточняю, сам зная ответ на свой вопрос.
— Безусловно, для любой женщины это очень серьёзная ситуация, — отвечает спокойно врач. — Она негативно влияет на психику даже здорового человека. Но… у вашей жены это всё наслоилось на детскую травму. Если бы её нервная система была более стабильной до этого, восприятие ситуации могло быть бы другим. Менее разрушительным. Хотя…
Я киваю, потому что знаю. Всегда знал, что Маринка такая нервозная не просто так. В их семье все женщины такие.
Теща всегда говорила своей матери, что та отца до гроба довела.
Умер дед, к счастью, от инфаркта, но то, что бабка ему крови попила это точно.
Во всяком случае крик по любому поводу в их доме стоял постоянно.
Моя мать все время удивлялась: «Что за привычка все «глоткой» брать. Можно же обо всем говорить спокойно…».
Как показала наша жизнь с Маришкой — спокойно не можно.
Из мыслей меня вырывает монотонный голос врача.
— Я могу вам... — он делает паузу. — Мы можем создать консилиум. И можем дать экспертное заключение. Для развода. Всё-таки дети — это серьёзно. Мало ли что вашей жене в голову взбредёт. Психика — вещь тёмная.
— Нет, — отвечаю резко, может быть, даже слишком. — Никакого заключения мне не надо. Я не собираюсь у жены забирать детей. Я знаю — это будет тем, что Марину очень сильно ранит.
— Понимаю…
Врач кивает, смотря на меня.
— Моя жена — настоящая мать, — продолжаю объяснять, стараясь защитить Маринку
Делаю это так же, как и год назад в полиции, когда она разбила лобовое на машине соседа. Разбила, потому что он тряс за шкирку нашего Платона, который фактически влетел на скейте под колёса его авто.
— Без детей Марина не сможет. Дети для неё — всё.
— Хорошо…
Он встаёт.
— Я вас понял.
Выхожу из кабинета. Иду по коридору, мимо палаты Маринки.
Заглядываю в окошко — она так и сидит на кровати, смотрит в стену.
Тридцать лет прошло. А для меня Марина так и осталась моей маленькой и беззащитной девочкой. Моей любовью и болью.
Вздыхаю и прохожу мимо. Не захожу. Не могу.
Потому что если зайду — не смогу уйти.
А мне нужно к Ване и к детям.
Еще и с Карповым разойтись по-мужски.
В машине сижу долго. Смотрю на больничные окна, на серое небо, на мокрый асфальт. И думаю.
Я знал, что эта новость — бомба.
Знал, что Маринку сорвёт.
Знал, что её детская травма проснётся и начнёт пожирать все вокруг себя.
Знал, что она будет кричать, ненавидеть, вышвыривать меня из своей жизни.
Я знал всё это. Но…
Всё равно сказал.
Сказал, потому что не могу бросить Ваню. Не могу и все...
Он мой сын. Он маленький, больной, беззащитный. У него нет матери. Нет никого, кроме меня.
Сжимаю руль, утыкаюсь лбом в холодный пластик.
— Прости меня, Мариш, — шепчу. — Прости, что так получилось. Прости, что я не уберёг тебя. Прости, что не смог сделать так, чтобы тебе не было больно. Но… я не могу его бросить. Не могу...
Завожу машину. Еду. Сначала к Ване, потому что мальчишка ждёт меня. Потом поеду домой к своей детворе.
А завтра вернусь к моей малышке, потому что люблю её, потому что обещал быть с той маленькой девочкой на ступеньках.
И я буду с ней, чего бы это мне не стоило.