Страница 32 из 88
Глава 16Судный день
Савва
Приезжаю в больницу. Каждый день одно и то же — коридоры, запах лекарств, капельницы, лица людей, которые ждут чуда или готовятся к худшему.
Не знаю, чего жду я. Наверное, того, что моя любимая Маришка посмотрит на меня не волком, а человеком.
Захожу в палату.
Маринка лежит, отвернувшись к стене. Плечи напряжены, спина прямая — вся как струна. Делает вид, что не хочет со мной разговаривать. Но…
Я всегда вижу, когда вхожу, её глаза начинают светиться. Чуть-чуть. На долю секунды. А потом она гасит этот свет, потому что не позволяет себе радоваться мне. Потому что сейчас я — враг.
Я знаю этот взгляд. Она всегда так смотрела, когда я возвращался с гор.
Сначала — вспышка, как молния.
А потом наигранное спокойствие, словно она не ждала, не боялась, не молилась всем богам, чтобы я вернулся живым.
Сажусь на стул рядом с кроватью.
Смотрю на затылок моей красавицы, на волосы, рассыпавшиеся по подушке.
Впервые замечаю, что Маринка давно не стриглась и не красилась.
Перевожу взгляд на руки. Лак облез, ногти обгрызены.
Начинаю соображать, когда жена перестала следить за собой. Мне это не нравится. Думаю, надо с Ией поговорить об этом. Но…
Сначала все же с Мариной.
— Мариш, может, поговорим? — выдыхаю тихо, почти умоляюще. — Давай обсудим.
Жена молчит. Потом резко поворачивается, и я вижу её лицо — бледное, глаза огромные, под ними круги.
Понимаю, что она не спала. Опять не спала.
— Мы всё обсудили, — отвечает Марина сухим, колючим тоном. — Я тебе сказала. Я с тобой развожусь. Мы разводимся. Я не буду с тобой больше жить. Никогда тебя не прощу. Не люблю тебя. Ненавижу тебя…
Маринка тараторит, я не перебиваю, зная, что ей надо выговориться.
— То есть твоё решение окончательное?
— Да…
Жена дергает плечом и отворачивается.
— Это моё окончательное решение.
Молчу. Смотрю на неё. Потом говорю:
— Марин, ну сколько можно? Я пришёл не враждовать.
— А зачем ты пришёл?
Марина снова поворачивается в мою сторону, и в глазах — «адский огонь».
— Ты пришёл меня уговаривать? Убеждать? Давить на жалость? Не надо. Я всё решила.
— Я пришёл тебя проведать, — говорю. — Узнать, как ты. Как самочувствие.
— А тебе не всё равно?
— Не всё равно, — отвечаю примирительно.
Маринка хмыкает и опять отворачивается. Но…
Я вижу, как дрогнули её плечи.
У меня сердце кровью обливается.
Хочется обнять мою строптивицу. Прижать ее к себе. Посадить на колени. Качать, как ребенка. Целовать пальчики.
Я ужасно по ней скучаю. Каждый час, каждую минуту.
Не знаю, как ещё ей объяснить, что я безумно виноват. Что я готов на всё. Что сам себя ненавижу за содеянное. Что люблю её до дрожи.
— Марин, — выдыхаю очень тихо. — Я ужасно виноват. Знаю, что обидел и ранил тебя. Но…Я очень тебя люблю. Детей наших очень люблю. Я не хочу рушить семью. Хочу, чтобы всё осталось так, как есть.
Марина молчит. Потом садится на кровати, поджимает ноги, обхватывает колени руками. Смотрит на меня — исподлобья, как волчонок.
— Ага, — говорит. — И ещё выродка своего притащить в нашу семью и повесить на мою шею.
От слова «выродка» меня дергает. Еле сдерживаю себя, чтобы не осадить жену.
— Мариш, ребенок ни в чем не виноват. Он сиротой остался. Так получилось...
— Это не объяснение, Савва. Так получилось. А если у меня так получится? — её голос срывается на высокие ноты. — Давай я гульну на стороне. Схожу налево с чужим мужиком, рожу ребёнка.. Ты простишь меня? Примешь нагуляша?
От чуши, что Марина несёт меня разбирает злость. Прямо тряхнуть ее хочется. Но…
Я терпеливо держу себя в руках и произношу:
— Не говори ерунды, Марин…
— Вот видишь…
Жена снова отворачивается, как обиженный ребенок.
— Не говори ерунды. А почему тебе можно, а мне нельзя?
— Марина.., — пытаюсь её остановить, потому что красавицу мою снова несёт.
— Ага… помню я, — произносит она злым и колючим, как наждак, голосом. — Помню, как ты в догонялки с той дылдой на катке играл. Видел, что мне неприятно и все равно гонялся за ней…
Замираю. Каток? Дылда?
— Мариша, тебе тогда пять было, а мне десять, — говорю осторожно. — Не говори чепухи.
— Чепухи?!
Маринка вскидывает голову, глаза горят.
— А Ленка из соседнего подъезда? Ты ей портфель носил. А я свой сама таскала. Своими маленькими ручками. А ты носил её и улыбался ей.
Смотрю на неё и не верю своим ушам.
Она и это помнит?
Ей было семь, чёрт возьми!
— Марина, у Лены рука была сломанная, — отвечаю резко. — Она не могла сама носить портфель. А ты была здорова.
— Ага, здорова…
Маринка капризно кривит губы.
— А мамаша одноклассника Платона, которую ты подвозил? Тоже была больная? Ты и с ней успел отметиться…
— С какой ещё мамашей? — переспрашиваю, потому что уже запутался в ее упреках и претензиях.
— Не делай вид, что не помнишь, Савка. Ту, что на собраниях сидела и глазами тебя раздевала! — уже кричит Марина, не сдерживаясь. — Ты её еще домой возил! Помнишь?
— Я её подвозил один раз, когда у нее машина сломалась, — отвечаю спокойно, но внутри уже закипает. — Она живёт на соседней улице. Просто по пути было.
— По пути, по пути…
Марина качает головой.
— Она, кстати, тоже ребёночка родила. Ты не знал? Через девять месяцев после того, как ты ее подвозил.
— Марина, это бред….несусветный…
Встаю, потому что сидеть уже не могу.
— Ты сама понимаешь, что говоришь?
— А продавщица в нашем кафе? — продолжает Маринка, не слыша меня, потому что она снова сошла с тормозов. — Вечно смотрит на тебя масляными глазками. Я видела, как она тебе улыбалась, когда мы за кофе заходили. И ты ей тоже улыбался в ответ.
— Это называется вежливость, — говорю сквозь зубы.
— Вежливость?
Марина смеётся, но смех этот её страшнее крика.
— Вежливость у тебя в штанах стоит, Савва. Вежливость тебя на Алтае затащила в постель к чужой бабе...
Я молчу. Потому что сказать нечего. В этом случае она права. В корне права. Но…
Всё остальное — это бред. Это её боль, её страх, её детская травма, которая сейчас вылезает наружу и пожирает нас обоих.
— Ты меня ещё психической объяви, — вдруг выдает Маринка, и я вздрагиваю. — То-то смотрю, ко мне психиатр и психотерапевт ходят каждый день. Говорят, что у меня проблема и надо нервную систему поправить.
— Марина...