Страница 3 из 88
А за Савкой, надо сказать, приходится попрыгать, побегать, полетать. Он у меня неугомонный. Экстремал до мозга костей.
Профессиональный альпинист, серфер, яхтсмен, парашютист, байкер…
Ему всё мало: горы, волны, скорость, высота. Мамонтову нужно все время скидывать тестостерон и адреналин, поэтому он постоянно ищет острых ощущений.
Сначала я боялась. Плакала, когда он уходил в горы, думала: вдруг, не вернётся.
Потом поняла: если хочу быть с ним, то должна идти за ним. Даже если страшно. Даже если дети.
Как только Мамонтов сообщает, что душа позвала его в горы или на соревнования по скалолазанию, я тут же срываюсь с места.
Собираю детей, даже если они учатся, даже если беременна.
Потому что я должна быть с ним. Потому что без него я не я.
За всего годы нашей жизни я только раз не поехала с Савкой.
Четыре года назад на Алтай.
Мы должны были ехать вместе.
Я уже настроилась, собрала вещи, купила билеты. А потом...
Сейчас даже не помню, из-за чего мы поругались. Какая-то ерунда.
Может, он что-то не так сказал, и я прицепилась к его фразе.
Может, мне показалось, что он слишком долго смотрел на кого-то в кафе.
Короче, я закатила скандал — громкий, со слезами, с битьём посуды.
Кричала, что он меня не любит, что я ему надоела, что он хочет от меня отдохнуть.
А Мамонтов стоял и молчал. Потом сказал тихо: «Я поеду один. Ты не хочешь — не надо. Я не могу не ехать».
И уехал.
Один.
Впервые за много лет.
Я осталась. Дома, с детьми, с дурацкой ревностью и гордостью, которая не позволяла звонить первой.
Я ждала, что Савка извинится.
Хотя понимала, что он, в принципе, не был ни в чём виноват. Это я, я, я...
Жалею об этом все четыре года. Каждый день. Потому что моя душа тогда была не на месте.
Она металась, выла, рвалась за ним.
Я не спала ночами.
Смотрела на горы на фотографиях и представляла, как он там, один, без меня.
А вдруг ему было плохо? А вдруг он нуждался во мне? А вдруг...
Я гнала эти мысли. Гордость — дурацкое чувство. Она не греет ночами.
Савка вернулся через две недели. Загорелый, спокойный, чужой.
Неделю отогревался.
Неделю я впускала его обратно в своё сердце.
Мы не говорили об этом. Никогда. Ни слова. Но…
С тех пор внутри осталась заноза — маленькая и болючая.
Машуля в кресле, наконец–то, проваливается в глубокий сон.
Поправляю на ней плед, убираю волосы с лица. Какая же она красивая. Савкина копия. Те же брови, тот же разрез глаз.
Только боюсь, что будет такая же взрывная, как я. Господи, пронеси.
В гостиной тихо работает телевизор. Дети затихли, даже Ия отложила телефон и смотрит фильм. Слава что-то шепчет Платону, тот хихикает.
Илья уже клюет носом, привалившись к брату. Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.
Я опять смотрю на телефон.
Тишина.
Савка, гаденыш, где ты?
Набираю снова. Абонент недоступен.
В голове проносится тысяча мыслей. Каждая хуже предыдущей — авария, сердечный приступ, другая женщина.
— Мам, папа скоро? — Ия появляется в дверях кухни, жуёт яблоко.
— Скоро, зай. Задержался на работе.
— А чего ты такая дерганая?
— Не выдумывай.
Дочуринка смотрит на меня тем особенным взглядом, который бывает только у девочек-подростков. Всё видят, всё понимают, но делают вид, что им плевать.
— Опять ревнуешь?
— Ия! — шиплю на дочь, не желая слышать правду.
— Ладно-ладно, молчу.
Дочь уходит, но на пороге оборачивается:
— Мам, папа тебя любит. Расслабься.
Легко сказать «расслабься».
Я стою у окна, сжимая телефон в руке, и смотрю на пустую улицу.
Фонарь мигает, как будто тоже нервничает.
Только ведь жизнь она такая: не буди лихо, пока оно тихо.
А у меня внутри уже гудит. Уже воет сирена.
И я не знаю, то ли это моя вечная паранойя, то ли предчувствие.
То ли я просто схожу с ума от любви к этому человеку.
Четыре года назад я его отпустила. И до сих пор не могу себе этого простить.
За окном вспыхивают фары.
Бросаюсь к двери. Но…
На полпути останавливаю себя.
Не побегу. Не покажу, что ждала.
Сделаю вид, что всё нормально.
Пусть думает, что я занята, что мне не до него.
Возвращаюсь к плите, помешиваю уже остывший соус.
Сердце колотится, как сумасшедшее. Гулко, сильно, бьет по вискам.
Слышу, как щелкает дверная ручка. И раздаются шаги в холле прихожей.
Его шаги. Я узнаю их из тысячи.
Сейчас он войдёт. Мой Савка. Моя любовь. Мой гадёныш. Мой огонь и моя вода.
И я устрою ему сцену. Потому что не могу иначе. Потому что любовь и ревность во мне — одно целое.
Потому что если я не выплесну это наружу, то взорвусь. Но…
Внутри, глубоко-глубоко, в самом тёмном уголке души, пульсирует мысль, которую я гоню прочь, но она возвращается снова и снова:
«А вдруг в этот раз тушить будет нечего?»