Страница 2 из 88
Глава 1Не буди лихо...
Марина
Суечусь на кухне в ожидании Савки.
Ужин давно готов, дышит под крышкой, я уже три раза попробовала — пересолила? Недосолила? Плевать.
Муж всё равно скажет, что вкусно, даже если я подам ему подошву.
Савка вообще много чего говорит, лишь бы я замолчала и не дёргалась. Но…
Я дёргаюсь, потому что импульсивное «овно» — и иначе не могу.
А еще…
Я ужасно люблю этого гадёныша.
Нет, просто обожаю.
Обожаю ровно двадцать девять лет, пять месяцев и ещё сколько-то там дней, которые уже и считать перестала.
Моя любовь к Савке пришла ровно в тот самый день, когда он впервые вёл меня на каток.
Я помню этот момент так отчётливо, будто это было вчера.
Белые коньки. Первые в моей жизни. Мне подарили их на Новый год.
Я так мечтала о них, что проспала всю ночь в ботинках.
Представляете?
Не с плюшевым мишкой, не с куклой — в коньках. Утром мама еле стащила их с меня.
Я рыдала, потому что не хотела расставаться. Ноги были красные, в полосах от шнурков. Но…
Я была счастлива.
Ботинки жали. Но…
Мне было с ними хорошо.
И так же мне хорошо с моим Савкой уже почти тридцать лет.
Хотя меня часто жмёт ревность — ой как жмёт! — но без него я не могу. И никогда не смогу.
Сейчас стою у плиты, помешиваю в кастрюле соус и поглядываю в сторону нашей огромной гостиной. Картина, от которой у меня каждый раз наворачиваются слёзы.
Двухлетняя Машуля устроилась в отцовском кресле-качалке. Это её любимое место.
Куколка моя трёт глазки кулачками и, как маленький котёнок, пытается свернуться в клубок, чтобы уснуть.
Голова дочуринки свесилась набок, ротик приоткрыт, рука болтается.
Знаю, что ей будет неудобно. Что проснётся с затекшей шеей и будет капризничать. Но…
Не мешаю. В нашей семье дети сами выбирают, как им лечь, даже если это просто на полу.
Савка так решил когда-то: «Пусть учатся слушать своё тело».
И я согласилась.
Хотя иногда хочется подойти, укутать, переложить, поправить.
Материнские руки чешутся.
Остальная детвора залипла в новом семейном фильме.
Слава, наш первенец, развалился на диване, положив ноги на журнальный столик. Девятнадцать лет, студент, а ведёт себя как ребёнок.
Впрочем, для меня старший всегда будет ребёнком.
Помню, как впервые взяла его на руки — глупая девчонка, которая еще сама недавно в куклы играла и «Спокойно ночи малыши» смотрела, а тут живой, настоящий, мой.
Я боялась дышать.
А Савка стоял рядом и смотрел на нас с такой любовью и гордостью, будто Эверест покорил.
Вспоминая об этом, перевожу взгляд на дочь Ию. Ей только исполнилось пятнадцать.
Июша у нас коза–бодливая. Слишком независимая и свободолюбивая.
Она, уткнувшись в телефон, делает вид, что ей всё это до лампочки. Но…
Я вижу, как моя красавица краем глаза поглядывает на экран, как дёргается в особо смешных моментах, пытаясь скрыть улыбку.
Моя девочка. Такая же колючая снаружи, как и я. И такая же ранимая внутри.
Средние сыновья Платон с Ильёй устроили битву за подушку прямо на полу. Им хорошо и весело.
Смотрю на них и сердце плавится от нежности.
Мои птенцы. Мой выводок.
Мысленно всегда благодарю своего Савку. За то, что в моей жизни есть всё это.
Наши дети. Наша семья. Наша любовь.
Думая о муже, начинаю нервничать и накручивать себя, потому это мерзавец в последнее время начал часто задерживаться.
Мое беспокойство — моя проблема.
Сначала это просто лёгкая нервозность, такая привычная, что я ее почти не замечаю.
Просто посмотрела на часы — раз, второй, третий…
Потом беспокойство начинает разрастаться, щекотать изнутри, подниматься к горлу липким комом.
Да… Я всегда дёргаюсь на фоне нордического и ровного характера Мамонтова.
Савка — гранит. Спокойный, надёжный, незыблемый.
Я — огонь. С детства такая: импульсивная, вспыльчивая, взрывная.
Мне даже уголька не надо — я на ровном месте вспыхиваю, как спичка.
Чирк — и понеслось.
Знаю свой дурацкий характер. Но…
Ничего с этим поделать не могу.
Даже пыталась к психологу ходить — бесполезно. Мама моя всегда говорила: «В нашу породу, дочка. Твоя бабка такая же была, деда загоняла до инфаркта».
Страшная перспектива, конечно. Но…
Савка не дед. Савка крепче.
Он знает мою болевую точку и всегда говорит: «Люблю тебя, мой огонёк».
И гасит — терпеливо, методично, год за годом.
Именно Мамонтов «пожарный» в нашей семье.
Ну а завожу их, эти пожары, конечно же, я.
Завожу, потому что ревную.
Потому что не представляю рядом с собой никакого другого мужчину.
Потому что Савва — моя жизнь.
И мысль, что кто-то может на него смотреть, прикасаться, дышать с ним одним воздухом, выбивает меня из колеи.
Выбивает — мягко сказано.
Эти мысли разносят меня в щепки.
Выглядываю в окно. Машины нет. Смотрю на часы. Опоздание уже пол часа. Тридцать минут! Внутри закипает знакомое, липкое чувство.
Где он? С кем он? Почему не предупредил?
Телефон молчит.
Снова набираю его номер. Короткие гудки. Ещё раз. Ещё. Абонент недоступен.
— Да твою ж дивизию! — шиплю сквозь зубы, чтобы дети не слышали.
Машуля во сне вздрагивает и что-то бормочет.
Я замираю. Не разбудить. Только не разбудить. Если Маша проснётся сейчас, придётся укачивать, а мне нужно думать, нужно понять, где Савка.
Заставляю себя дышать глубже.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Вспоминаю, как мы начинали.
Как рано стали родителями.
Как спешно женились, потому что уже был Слава.
Я ни секунды не боялась, что Савва на мне не женится.
Была уверена в Мамонтове на сто процентов.
Потому что когда-то, завязав шнурки на моих ботинках, мой Савка взял меня за руку и сказал: «Не бойся. Я никому тебя не отдам».
И не отдал.
Я и сейчас в муже уверена на все сто. Но…
Ревность — это не про уверенность. Это про что-то другое.
Про то, что без него я не дышу.
С каждым годом все больше превращаюсь в ту самую «цепную сучку», как он меня иногда называет — ласково, с гордостью.
А я и не отрицаю. Все так и есть.
Да… Я проверяю его телефон, когда он спит.
Нюхаю его рубашки.
Спрашиваю соседок, не видели ли они его с кем-то.
Когда он уезжает, не нахожу себе места.
Поэтому я всегда рядом с ним.
Куда Савка — туда и я.