Страница 27 из 88
— Давайте договоримся, — голос мой становится жёстче. — Вы свои умозаключения оставьте при себе. Даже если я и мерзавец — не надо мне об этом говорить. Это вас не касается. Мы сейчас говорим про вашу дочь.
Она замолкает. Глаза — мокрые, но держится.
Наш разговор особо ни к чему не приводит.
Теща повторяет своё, я — своё.
Мы ходим по кругу, как два боксёра, которые не могут нанести решающий удар.
Звонит телефон. Смотрю на экран — няня Вани.
— Слушаю.
— Савва Андреевич, тут такое... — голос у няни растерянный. — Иван заболел. Температура высокая. Я не знаю, что делать. Вызывать врача?
— Хорошо, я вас услышал. Сейчас подъеду.
Отключаюсь. Смотрю на тещу.
— Мне с вами сейчас разговаривать не о чем и некогда. У меня другие проблемы.
Встаю, выхожу из кафе. Перед тем, как уехать поднимаюсь в палату Марины.
Кошка моя сидит на кровати, набычившись, смотрит на меня волком. Руки сжаты, губы поджаты.
— Уходи, — говорит. — Ненавижу тебя.
Подхожу к кровати.
Она напрягается, но я не останавливаюсь.
Снова становлюсь перед ней на колени.
— Марин, прости меня.
Она отворачивается.
— Я знаю, что я очень перед тобой виноват.
— Я никогда тебя не прощу, — голос её дрожит. — Я никогда с тобой не буду.
— Марин...
— Я вот теперь всё время думаю, — перебивает она, и я вижу, как её снова затягивает воронка. — Когда ты вернулся с Алтая... мы неделю спали, как чужие... Ты всё знал.
— Марин...
— И наверное, ещё какую-нибудь заразу там принёс, — голос её становится всё громче. — Подцепил от неё. И вообще, как ты там... с ней... мало того, что трахался... ещё и гондон на хер не натянул...
— Марина...
— Я могла чем-нибудь заболеть! — она уже кричит. — Ты мне мог принести какую-нибудь заразу… сифилис!
— Марин, остановись, — говорю тихо, но жёстко. — У нас всё это время не было секса. Не потому, что я проверял себя на венерические заболевания. Не потому, что я что-то выжидал.
Она замолкает. Смотрит на меня.
— Я был совершенно здоров. Я заранее всё сдал. Еще на Алтае. Перед тем, как приехать домой.
— Тогда почему? — голос её падает до шёпота.
— Не было секса, потому что мне было стыдно, — говорю я. — Я сам себе места не находил. Ты можешь меня обвинять в чём угодно. Но… Я сам себе самый большой судья.
Маринка молчит. Смотрит на свои руки.
— Ты заметила, — продолжаю я, — что все эти четыре года я фактически никуда не ездил? Или только с тобой. Несмотря на то, что у нас неоднократно заводились скандалы по поводу поездок. Я ждал, когда ты успокоишься. Я... я виноват, Марин. Я очень виноват.
— А если бы я так поступила?
Марина поднимает глаза.
— Если бы я завела интрижку с мужиком и ещё и родила от него? — голос её срывается на истерику.
— Марин, не говори чепухи, — произношу устало. — Пожалуйста, приходи в себя.
— Я в себе!
— Мне нужно быть с детьми, — перевожу я разговор. — Сейчас, пока ты в больнице.
— Вот-вот, — она кривит губы. — Повозись с детьми, посмотри, что это такое.
— Я всё на себя возьму. Слава поможет, экономка будет на подхвате.
— Да, да…
Кивает Марина невпопад, думая о чем-то своем.
— Ага… ещё двух нянь найми. И проволоки наш дом... своё отродье.
— Не называй его мальчишку, — говорю категорично. — Ваня не виноват ни в чём. И он маленький и болен…
— Что значит — болен? — вдруг перебивает она. В ее голосе — вспышка. Материнская тревога перебивает всё остальное.
— Чем он заболел? Ты что, его простудил? Или он вообще больной? Он что, больной? Инвалид?
— Нет… У него просто температура поднялась, — объясняю. — Няня позвонила…
— Отвези его к своей матери, — бросает Маринка.
— Мариш, ты же знаешь, мама больна. Она не сможет за ним смотреть. У нее Альцгеймер.
— Я не знаю, куда ты его денешь, — она отворачивается. — Правильно мать моя говорит: отвези в детский дом.
— Всё, понятно, — выдыхаю, понимая, что теща опять свое жало сунула.
Смотрю на неё. На свою жену. На мать моих детей. На женщину, которую люблю больше жизни. Мне хочется прижать её к себе, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но…
Я знаю: если сейчас её обниму, она начнёт верещать, как больная. Или замкнётся. Или ударит.
— Я поехал, — встаю. — Я к тебе сегодня ещё заеду.
Марина молчит, отвернувшись к стене.
— Пожалуйста, — говорю я. — Не дури. Я тебя прошу. Я тебя очень люблю…
Выхожу. Иду по коридору.
В голове — любимые Маринкины глаза, когда она говорит «ненавижу». И Ваня, который лежит с температурой и ждёт, когда его папа приедет.
Я сажусь в машину. Завожу мотор. Еду.
Не знаю, как собрать всё это в одно. Но…
Ваня — мой сын. Он остался один. У него никого нет, кроме меня. И если я не сделаю его частью моей семьи — какой я после этого мужик?