Белый курган

VIII

— Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык… — проговорил Дорджи Сарангович, ласково глядя на Арслана.

Они сидели у окна за спущенной занавеской, и сестра учителя, Бальджир, делавшая свою незаметную женскую домашнюю работу, не забывала посматривать на улицу. Она было не пустила в дом Арслана, сказала, что учителя нет, да он сам, узнав голос своего бывшего ученика, улыбаясь, высунулся в сени.

Арслан попал как раз к завтраку — хозяйке не пришлось готовить чай специально для него. А из дому он ушел, не поев, и поэтому здесь не ограничился обязательными по степному обычаю тремя глотками, а приналег на еду. Пока Бальджир хлопотала за столом, Арслан рассказывал об их попытке уйти за Волгу, но обошел стороной историю с тракторами. Когда же хозяйка вышла из-за стола, оставив их одних, юноша торопливо досказал про самое главное. Ему очень хотелось, чтобы уважаемые люди узнали о взрыве тракторов и похвалили их за это. И Дорджи Сарангович понял и похвалил ребят, хотя в душе он был против этой безрассудной затеи.

У него дрогнуло сердце, когда он представил себе эти самодельные бутылки с горючей смесью. Да это же дети, оставленные без присмотра и играющие с огнем. Голову нужно поотрывать у взрослых, оставляющих детей одних. Но какие геройские ребята!.. Он смотрел на сидящего перед ним крепкого, румяного от возбуждения паренька, слушал его рассказ об этой смелой операции, в которой тот был вожаком, в чем сам еще не отдавал себе отчета. И учитель невольно вспомнил малыша с шапочкой черных волос, оглашавшего степь своим богатырским воплем. Да, хорошего человека спас он тогда.

— Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык, — повторил учитель старинное калмыцкое выражение, похвалив ребят за мужество и стойкость. Он как бы выставил им оценку за успеваемость и поведение, имея в виду не только эпизод с поджогом тракторов, хотя Арслан решил, что речь идет именно об этом. Для Дорджи Саранговича важнее были другие события: комсомольское собрание в конюшне, когда они сумели самостоятельно принять смелое принципиальное решение, и арест Волжского, когда это решение было особенно трудно выполнить. В обоих случаях не все прошло гладко, но в основном ребята оказались на высоте. Они правильно решили уходить за Волгу, и не их вина, что это не получилось. Они проявили настоящее мужество в доме Гаряевых, когда немцы допытывались, кто такой Андрей Федорович. Учитывая их возраст, усталость и подавленность после отступления под бомбежкой, внезапное появление гитлеровцев и их жестокость, его ученики оказались на высоте. Трудно было даже предположить, что на них могут свалиться такие тягостные испытания. Тем значительнее становились их поступки, тем более что к этому школа их подготовить не могла. Оставалось только радоваться, что ребята смогли не дрогнуть в этот трудный час.

Для Дорджи Уланова это имело огромное значение, как итог его труда — учителя и воспитателя. Выставляя своим ученикам высший балл, он тем самым оценивал и свою работу. Но было и еще обстоятельство, заставлявшее его радоваться зрелости поступков этих десятиклассников.

Дорджи Саранговича призвали на третий день войны. В декабре, в бою под Старой Руссой, автоматная очередь перебила ему правую ногу ниже колена. Сначала он лежал в госпитале в Саратове, затем в Астрахани. В июле Дорджи признали временно негодным к несению строевой службы и комиссовали по ранению на полгода.

К этому времени немцы взяли Ростов и Ворошиловград. Был издан приказ № 227. Таких приказов Верховного Главнокомандующего Дорджи еще никогда не читал. Не только цифры наших потерь, названные с поражающей откровенностью, но и сам тон этого документа, в котором трезво оценивалась сложившаяся обстановка, свидетельствовали о смертельной опасности, нависшей над страной. А главное, был сделан четкий и суровый вывод: ни шагу назад! В госпитале говорили о строительстве мощных оборонительных сооружений по левому берегу Дона.

Дорджи, как военный человек, вряд ли рискнул бы ехать в родные края, не будь он неподалеку, в Астрахани. Ведь это, считай, почти что Калмыкия! Как же не побывать дома, по которому так стосковался и до которого рукой подать?..

Но только до Утты добирался он на попутных машинах четверо суток, еще восемь ушли на дорогу до Харнуда. Он шел навстречу отступавшим частям и толпам беженцев. Но не мог же он повернуть, находясь в двух шагах от родного дома! Только бы обнять близких, только бы выпить чашку калмыцкого чая — джомбы, — ему надолго хватило бы этого мимолетного счастья.

Через две недели Дорджи наконец ступил на родной порог. А на другое утро хотон заняли гитлеровцы.

Теперь он должен был безвыходно сидеть в хате, опасаясь попасться на глаза врагам. Но от своих скрыться было уже совсем невозможно. В Харнуде все знали друг о друге буквально все — слишком невелик был хотон. То соседка забегала к Бальджир, удивляясь, почему это, вопреки обычаю, хозяйка не приглашает ее в хату. А то и сам учитель, выйдя в сумерках во двор, чувствовал на себе чей-то случайный взгляд.

Сестра ничего ему не говорила, но по ее тревожному виду он понимал, что слушок о нем уже пробежал по округе. Понимал он и то, что ему недолго ждать, когда о нем узнают и немцы. А он даже не мог бы продать подороже свою жизнь, когда за ним придут, потому что у него не было оружия. Страдая от своей полной беспомощности, учитель сидел в родном доме, как в клетке. Ему даже не с кем было посоветоваться. И как же кстати появился Арслан! И как обрадовала его обнаружившаяся в разговоре неожиданная самостоятельность этого парня. И сейчас, слушая его, Дорджи Уланов думал, что его жажда деятельности нуждается в мудром руководстве взрослого наставника. Но на этого парня можно полностью рассчитывать. Значит, есть уже три комсомольца и один коммунист. А это уже огромная сила! Ему очень повезло. Вдруг появился выход, появилась возможность продолжать борьбу!

Привычно, по-учительски, Дорджи Сарангович направлял наводящими вопросами рассказ Арслана в интересующую его сторону. А интересовали учителя Хамжал и Болха. Об Арслане он уже составил свое мнение: это был готовый комсомольский вожак, командир. Не сомневался он и в Болхе. Правда, его очень огорчило сообщение о том, что Шарка избила дочь.

— Мне нужно как-то повидать Шарку, — сказал он озабоченно. — Она училась у меня в ликбезе, должна послушаться. Что за дикость, в самом деле!.. Если не пресечь этого сразу, неизвестно, чем все это может кончиться. Я попрошу Бальджир, чтобы она под каким-нибудь предлогом зазвала Шарку к нам, и я поговорю с ней.