Белый курган

А Болха лежала на боку, закрыв глаза, зажав руками уши, и повторяла про себя: «Ом мани падме хум! Ом мани падме хум!..»[43] Она знала, что эта древняя буддийская молитва непереводима, эти слова были для нее бессмысленны и непонятны, как бессмысленны и непонятны были для нее все обряды ламаизма, древней религии предков, еще недавно полновластно хозяйничавшей в здешних краях. Подобно многим степнякам, для которых власть религии не кончалась за оградой хурула, Шарка пыталась научить дочь молиться. Но даже любовь и уважение к матери не могли наполнить смыслом эти слова, ничего не значившие в ее жизни. Они только крепко запомнились, и сейчас в минуту смертельной опасности она вдруг вспомнила их. «Ом мани падме хум! Ом мани падме хум!» — твердила девушка, и это означало, что ей страшно не только за себя, но и за товарищей, что она не хочет умирать, что она боится и ненавидит фашистов.

…Колонна была большая. Наконец она прошла вся, и снова сделалась слышна песня жаворонка, так и стоявшего все это время над ними на своих невидимых ходульках. Арслан присел на пятки, щелчком сбил с сумки с продуктами замершего в страхе жука.

— Пора устраиваться на ночлег, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Где-то здесь должен быть песчаный карьер, куда я возил записку от Андрея Федоровича… Ага! — Он показал рукой: — Во-он бугорки! Это и есть карьер. Отсюда и не увидишь, какая там огромная яма. Наконец высплюсь по-человечески! — Арслан с удовольствием вытянулся во весь рост, так что хрустнули кости.

— А я уже сплю, — отозвалась Болха. Она положила руку под щеку и закрыла глаза. — Сплю и слушаю жаворонка.

Хамжал, оглядываясь, привстал. Убедившись, что опасности нет, поднялся во весь рост и отряхнул брюки — серые бумажные брюки погибшего сына Булгун, которые пришлись ему в самый раз.

— Вставай, вставай. Чего разлеглась? — подгонял он Болху. — Вот оставим тебя тут, будешь знать.

— Ну и оставляйте, подумаешь, испугал!

— Правда, Болха, пошли, — сказал Арслан.

— Я хочу есть, — упрямо сказала Болха. — Молока с лепешкой.

Арслан достал из сумки белую тяжелую бутылку, вынул тряпичную затычку. Понюхал горлышко.

— Прокисло? — спросила наблюдавшая за ним девушка.

Он засмеялся:

— Тронулось, как говорит моя тетка. Ни свежее, ни прокисшее. Пока дойдем до карьера, будет в самый раз.

— Пошли, что ли? — Хамжал нетерпеливо топтался на месте.

Его разбитое лицо поджило, но это не было лицо прежнего Хамжала: на нем застыло выражение постоянной тревожной настороженности. И больше он ни о чем не мог думать. Он был полностью сосредоточен на себе и от этого казался замкнутым и угрюмым.

С полчаса они шли до карьера. Дорога была далеко, но ребята то и дело поглядывали в ту сторону. Пока что с этого расстояния их еще могли заметить с проезжавшей машины.

Наконец целина круто пошла вниз. Открылась большая выемка с песчаным дном и песчаными крутыми боками, сверху обложенной полуметровой темной полосой чернозема. Со стороны дороги борт карьера был прорезан пологим спуском, на котором виднелись отпечатки гусениц и тракторных колес. А в самой середине карьера стояли три трактора, два гусеничных СТЗ-НАТИ и колесный ХТЗ.

— Вот это да! — озадаченно произнес Арслан. — Почему же они бросили эти три трактора? Всего было десять, я хорошо помню. Почему же семь угнали, а три бросили?..

— Может быть, это поломанные? — предположил Хамжал.

— Пошли посмотрим!

Держа сумку перед собой, Арслан переступил кромку обрыва, и сразу же под ногами у него посыпался песок. Юноша присел и так съехал с откоса вместе с целым пластом изжелта-серого песка. Внизу он вскочил и отряхнулся. Хамжал, по его примеру, лихо соскользнул вниз. Болха в нерешительности стояла на краю, такая одинокая и несчастная на фоне голубого ясного неба.

Арслан ободряюще махнул рукой:

— Не бойся, спускайся к нам!..

Болха зажала подол платьица коленями и не шагнула, а прыгнула на скат, вызвав целую лавину песка. Девушка свалилась на бок и, не успев даже вскрикнуть, оказалась у подошвы откоса. Ребята со смехом помогли ей выбраться.

Возле машин сильно пахло бензином, маслом, тавотом. Кругом валялась грязная замасленная ветошь. В одном месте чернело холодное кострище: видимо, здесь трактористы готовили чай.

«Натики» стояли бок о бок, колесный трактор чуть в стороне. Они холодно поблескивали замасленными двигателями, отполированными траками гусениц и колесами. И все-таки трактор с заглушенным мотором кажется мертвым. Но как сказочно оживает это неживое железо, как начинает оно фыркать и вздрагивать, когда только покрутят коленчатую рукоятку!.. Так думала Болха, закрываясь ладонью от солнца и следя за ребятами, которые деловито лазали по тракторам.

Все три машины оказались выведенными из строя — с них были сняты магнето, карбюраторы и стеклянные отстойники для горючего: у ХТЗ отстойник несъемный, и поэтому он был разбит. Ребята не могли определить, есть ли у тракторов какие-либо серьезные неполадки, которые нельзя устранить в полевых условиях и которые стали причиной того, что их пришлось бросить. Может, никаких поломок и нет, а причина совсем в другом — с трактористами случилась беда или еще что-нибудь. Но факт тот, что без магнето и карбюраторов с отстойниками машины не завести.

Но весьма возможен и другой вариант — если дело не в серьезных поломках (ведь маловероятно, чтобы сразу все три трактора вышли из строя), значит, не хватает только магнето и карбюраторов. Но не такой уж это дефицит. Покопаться в песке, так они, может быть, здесь и найдутся. А если не найдутся, наверняка отыщутся у немцев. И тогда совсем немного потребуется времени, чтобы они впряглись в немецкие пушки.

— Трактора нужно сжечь, — сказал Арслан, спрыгнув на землю с «натика».

— Да ты что? — с удивлением вымолвила Болха. — Это же государственное имущество. Ты сошел с ума?

— Лучше пускай достанутся немцам, да? И возят их пушки, из которых они убивают наших? — Арслан взял горсть песка и вытер перепачканные руки. — Ну ты даешь!

Болха растерянно молчала. Хамжал, сидевший на ХТЗ и крутивший руль, проговорил с ехидной усмешкой:

— Вы, наверное, думаете, что они — деревянные. Чиркнул спичкой — и они вспыхнут, как сухое сено.