Его личное безумие

Глава 22. Иллюзия покоя

Утро, начавшееся с резкого, почти оглушительного хлопка входной двери, сразу задало неверный, рваный тон всему последующему дню. Когда эхо тяжелых шагов Дамиана окончательно затихло на лестничной клетке, в квартире Вивьен воцарилась совсем иная тишина. Не та глубокая, обволакивающая и доверительная, что наполняла комнаты ночью. А колючая, наэлектризованная густым, почти осязаемым раздражением. Калеб стоял посреди маленькой прихожей, тяжело и часто дыша, его широкие плечи были напряжены так сильно, словно он все еще готовился к жестокой драке, которая по воле случая так и не состоялась.

— Он ничего тебе не сделал? — первым делом спросил Калеб, резко поворачиваясь к ней. Его глаза лихорадочно, почти безумно осматривали ее бледное лицо, шею и руки, выискивая малейшие следы борьбы, синяки или признаки физического принуждения. — Ты в полном порядке? Если этот проклятый монстр хоть одним своим пальцем тебя коснулся без спроса, если он позволил себе хоть каплю лишнего в моем отсутствии.. Ты только скажи мне сейчас, и я клянусь, я сотру его в порошок, выверну наизнанку все его состояние, и мне будет абсолютно плевать на любые последствия для моей карьеры.

Вивьен смотрела на него, чувствуя в груди нарастающее удивление, смешанное с горечью. Она физически не могла понять этой его слепой, почти фанатичной ненависти и его абсолютной, непоколебимой уверенности в том, что Дамиан обязательно должен был причинить ей какой-то вред или физическую боль.

За последние долгие сутки она увидела в Дамиане то, чего никогда не замечала раньше. Удивительную, почти сверхчеловеческую способность к самоконтролю и искреннюю, тихую заботу, полностью лишенную дешевой показухи. Но Калеб, казалось, продолжал жить в своем собственном, выдуманном мире, где Дамиан был исключительно дьяволом во плоти, а он сам единственным, героическим спасителем.

— Со мной все хорошо, Калеб. Успокойся, — тихо и устало ответила она, стараясь не провоцировать новый взрыв его бушующих эмоций. — Мы просто.. провели это время вместе. Он вел себя удивительно галантно и сдержанно.

Калеб лишь коротко и презрительно фыркнул, явно не поверив ни единому ее слову. Он по-собственнически, уверенно прошел на ее кухню, на ходу сбрасывая мокрую куртку прямо на стул, и начал распоряжаться в ее личном пространстве так, словно уже получил на это официальное право законного хозяина. Он с грохотом достал продукты из принесенного пакета, начал громко греметь сковородками, сооружая завтрак, и вел себя так, будто Вивьен уже сделала свой окончательный выбор в его пользу. В каждом его резком движении сквозила уверенность, граничащая с откровенной бесцеремонностью.

Самым странным и пугающим было то, что он почти ничего не спрашивал у нее самой. Он совершенно не интересовался ее желанием, ее мнением о сегодняшнем меню или просто тем, как она себя чувствует после этой тяжелой, фактически бессонной ночи. Он просто молча делал то, что считал нужным и правильным. Пытался ли он таким образом казаться ей сильным и уверенным в себе мужчиной? Или же он просто наконец-то, почувствовав близость победы, показывал того, кем он является на самом деле, когда маска понимающего друга больше не была ему нужна для прикрытия?

По сравнению с тем, как они вчера спокойно и глубоко провели время с Дамианом, само присутствие Калеба в квартире почему-то физически душило. Воздух в комнатах казался липким и тяжелым, а общая атмосфера вызывала лишь внутренний холод. От него все время подсознательно хотелось отстраниться, отойти как можно дальше в другой угол или вовсе попросить его немедленно уйти. Но Вивьен понимала, что она должна честно доиграть эту игру до самого конца. Она была просто обязана дать ему этот полноценный шанс, чтобы потом, спустя долгие годы, не мучить себя сомнениями в правильности своего пути.

Весь их совместный завтрак прошел в бесконечных и утомительных монологах Калеба. Он взахлеб рассказывал о своей сложной работе в полиции, о каких-то новых запутанных делах, о своих мелких успехах и грандиозных планах на их общее совместное будущее. Он уверенно говорил о том, в какой именно престижный район они скоро переедут, какую новую машину купят, даже не поинтересовавшись, что она сама думает по этому поводу.

Он выстраивал их воображаемую жизнь так, словно Вивьен была лишь безгласным и покорным приложением к его планам. Девушка не возмущалась и не пыталась его перебивать. Она намеренно позволила ему показать всю свою скрытую сущность, мастерски создавая иллюзию того, что она со всем согласна и полностью принимает его лидерство.

— Ты ведь понимаешь, что со мной тебе будет безопасно? — спросил он, внезапно прервав свой рассказ и в упор посмотрев на нее поверх чашки с кофе. — Я закон. Я порядок. Со мной тебе не придется прятаться по углам и ждать, когда за тобой придут люди из прошлого этого ненормального богача. Я дам тебе имя, которое защищает, а не привлекает пули.

Вивьен лишь молча кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается от этой заботы, больше похожей на тюремный устав.

Весь день прошел под знаком этого странного, изматывающего напряжения и внутреннего холода. Любое случайное касание Калеба, когда он просто передавал ей кружку или пытался по-хозяйски приобнять за хрупкие плечи, вызывало у нее неприятную, почти физическую дрожь отвращения. Ей нестерпимо, до слез хотелось закрыться в своей спальне на крепкий замок и просто побыть в спасительной тишине. Она совершенно не чувствовала от него того глубинного, природного тепла и трепета, который буквально исходил от Дамиана.

Когда на улице снова послышались отдаленные, ворчливые раскаты грома, остатки вчерашней мощной бури, Калеб лишь раздраженно и зло поморщился, глядя на окно.

— Опять эта чертова, ненормальная погода, — проворчал он, нервно и ритмично постукивая пальцами по деревянному столу. — Только мешает мне сегодня. В такой грохот даже поговорить нормально невозможно, вечно приходится повышать голос.

Вивьен мгновенно вспомнила, как Дамиан ночью шепотом обещал защитить ее даже от самого неба, и невольно до боли сжала свои пальцы под столом. Калеб же видел в грозе лишь досадную, мелкую помеху своим планам, которые, по его глубокому и непоколебимому убеждению, должны были официально закончиться пышной, образцовой свадьбой и ее полным, окончательным подчинением его воле.