Месть

14

Флиттер назывался Лар III, названный, как и остальные шаттлы станции, в честь Ларов, мифических детей Меркурия и Ларунды. Митч Гибсон вел маленький корабль к поверхности планеты неровно, с включением главного двигателя и толчками системы ориентации. Никола с молчаливым неодобрением смотрела на его неуклюжее управление.

Но она никак не прокомментировала медленность спуска или осторожность, с которой Гибсон вел флиттер сквозь невидимые гравитационные сложности.

Пул никогда раньше не приземлялся на Меркурии. Он с любопытством посмотрел вниз, на землю, испещренную кратерами, вокруг многих из которых виднелись отчетливые черные брызги: реликт первобытного океана жидкой породы, как он знал, магма, покрытая тонкой коркой сложных соединений углерода. Во время своего формирования Меркурий сильно пострадал от планетезималей, фрагментов других потенциальных планет, и такие шрамы все еще можно было разглядеть. Действительно, считалось, что одно мощное столкновение с другим молодым миром сорвало большую часть скалистой мантии некогда более крупного Меркурия, оставив железное ядро обнаженным, оно придало планете необычно высокую плотность и относительно сильную гравитацию. Но общая концентрация массы была неравномерной из-за этого грубого формирования; неравномерное гравитационное поле представляло опасность для пилотов.

Они пролетели через неровный терминатор в ночь.

Чернильную темноту, отмеченную тут и там маяками и навигационными приборами. В некотором смысле, сияние огней давало лучшее представление о скудости человеческих работ там, внизу, чем яркий дневной свет. Большая часть материала, который был использован для создания червоточины солнечного зонда, была добыта с самого Меркурия. Но даже в этом случае присутствие человечества было всего лишь царапиной. Прошло двенадцать столетий с момента первых пробных высадок на Меркурий — поспешных перебежек в тени полярных кратеров и возвращения домой с горсткой образцов — но даже сейчас на поверхности планеты не было постоянной станции для людей.

Лар III снова вышел на солнечный свет, свирепый, внезапный рассвет. Затем флиттер опустился на равнину, затененную стенами кратеров, изрезанную извилистыми хребтами. Пул разглядел еще какие-то признаки присутствия людей: временный лагерь, казавшийся карликом в необъятности, золотой прямоугольник, служивший мишенью для посадки, скопление куполов, что-то похожее на земляные укрепления, насыпи и канавы, вырытые в луноподобном грунте. Искусственный свет разгонял тени, но это были бледные отблески по сравнению с отсутствующим солнечным светом.

Митч указал вперед. — И это то, что мы здесь хотим увидеть.

Пул наклонился вперед. В древней поверхности был вырезан темный прямоугольник с острыми краями, огромный, как гигантская шахта, окруженный габаритными огнями и следами транспортных средств. Явно искусственный, но созданный не человеческой рукой.

Молча ожидающий их.

Митч Гибсон без всякой суеты посадил флиттер недалеко от края прямоугольной шахты. — Добро пожаловать на равнину Калорис. Все трое надели скафандры, и Гибсон откачал воздух из кабины. Они спустились по короткой лесенке на поверхность.

Утро на Меркурии: солнце стояло чуть ниже изломанного горизонта, и лишь несколько его лучей касались пыльной равнины. Пул знал, что это был рассвет, который будет разворачиваться совсем медленно: "день" и "год" Меркурия, связанные приливом, объединились, чтобы создать цикл восходов и закатов, который продолжался в любой точке поверхности героические сто семьдесят шесть земных дней.

Выбравшись из флиттера, Никола двигалась осторожно; она пробовала прыгать, бегать, наклоняться. Ее костюм был посеребрен и сверкал ослепительными бликами всякий раз, когда на нее падал слабый солнечный свет. — Да, гравитация примерно как на Марсе. Бегать легче, чем ходить… Хорошо, что я провела тот день в условиях одной трети g.

— Ориентация, — сказал Гибсон. Он указал на Солнце. — На полном свету становится достаточно жарко, чтобы расплавить свинец. А вон там, — он ткнул большим пальцем назад, в сторону ночных теней, достаточно холодно, чтобы заморозить азот. Если бы он там был. Вы носите скафандры типа "сумерки".

— Сумерки? — спросил Пул.

— Мы их так называем. Предназначены для условий низкостоящего солнца, как сейчас. Если нам когда-нибудь придется работать при дневном свете, у нас есть скафандры, похожие на танки, с зонтиками и большими ребрами радиаторов. Если бы вы оставались снаружи в этих костюмах при дневном свете…

Никола огрызнулась: — Прежде чем солнечный свет испепелил бы меня, вы до смерти надоели бы мне, рассказывая об этом. Может, продолжим? Итак, равнина Калорис — кажется, я слышала об этом.

— А следовало бы, — сказал Пул. — Она была знаменита еще до того, как появилось наше семя платана.

— Следуйте за мной. — Гибсон пошел прочь, навстречу солнечному свету, направляясь к тени в земле, похожей на край каньона: краю того большого объекта, который они видели во время спуска.

Пул последовал за ним, более неуклюже.

— В некотором смысле это типичный ландшафт Меркурия, — сказал Гибсон. — Базальтовая порода, измельченная древними ударами и стертая в пыль более поздними падениями. Нет воздуха, чтобы защитить ее. Как у вас на Луне, повсюду кратеры и старые участки из застывшей лавы. Но у нас есть несколько достопримечательностей, которые не увидишь на Луне.

Он указал на горный хребет, примерно в километре от нас. Это выглядело как слепок огромного червя, подумал Пул, извилистый, изношенный, извивающийся.

— Они называют эти особенности рупес. Выступы и складки, некоторые длиной в километры, образовались, когда планета остыла и сжалась. — Он сжал кулак в перчатке.

— Как кожура высохшего яблока, — сказала Никола.

— Именно так. Но даже для Меркурия это место довольно необычное. Калорис — большая круглая равнина. Мы здесь недалеко от центра. И здесь есть свои странности. Радиальные трещины в земле, я имею в виду, что это крупные каньоны, расположенные в ряд, как спицы колеса. Старые вулканические жерла. Окружные горы высотой в километры, но так далеко, что они скрываются за горизонтом…