Страница 58 из 2568
— По-разному, — сказал я. — Дорога редко позволяет человеку долго жить одинаково.
— Тот хороший человек, о котором вы говорили, жил рядом с вами?
— Некоторое время.
— Это была женщина?
Парамон Ильич слегка повернул голову к дочери. Она продолжала смотреть на меня спокойно, словно спрашивала о происхождении старой книги, а не о возможной американской привязанности молодого мужчины.
— Почему вы решили, что женщина?
Анфиса подняла один мокасин.
— Обувь женская. И вы осторожно говорили о её владельце.
— Я говорил о человеке.
— Именно. Мужчину вы, вероятно, назвали бы другом, спутником или знакомым. Слово «человек» оставляет пол незаметным.
Я посмотрел на маленький башмак в её руках. Вчера я готовил для подарка историю, сегодня история начала требовать собственную биографию. Так происходило с удачным рассказом всегда: слушателю вскоре становилось мало главной мысли, и он принимался выяснять имя, место, дату и цвет занавесок.
— Вы умеете пользоваться уликами, — сказал я.
— Вы сами принесли их в бумаге и положили передо мной.
— Размер обуви почти не скрывает: это была женщина.
Парамон Ильич взял ещё один кусок сахара, хотя третий в чашке ему, по выражению лица, был уже не нужен. Анфиса повернула мокасин так, чтобы свет падал на бисер.
— Какая она была?
— Хорошая.
— Это вы уже сказали. Красивая?
— Вероятно.
Анфиса подняла глаза.
— Вы не помните?
— Красоту люди помнят неточно. Особенно когда долго рассказывают себе, что ценили человека за другое.
— А вы ценили её за другое?
Я сделал глоток остывшего чая. На прямой ответ у меня не имелось ни воспоминания, ни дневниковой строки. Зато имелась история, которая должна была объяснить подарок, а не создать в Америке ещё одного полноценного персонажа.
— Рядом с ней не требовалось каждую минуту доказывать, что ты умнее, храбрее или удачливее, чем есть, — сказал я. — Это редкое качество. Человек перестаёт играть роль и обнаруживает, что без неё тоже способен поддержать разговор.
Хлудов посмотрел на меня, предоставляя самому решать, насколько далеко может зайти знакомство, которое я же и предложил. Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Она не выглядела разочарованной. Напротив, отказ дать удобную романтическую подробность, кажется, заинтересовал её больше готового признания.
— Вы хорошо уходите от вопросов, Алексей Николаевич.
— Мы приблизились к неравному положению, — сказал я.
— В чём же?
— Вы выясняете, какие женщины мне нравятся, прикрываясь вопросами о прежней владелице мокасин. Я о ваших предпочтениях пока не знаю ничего.
— Я не спрашивала, какие женщины вам нравятся.
— Вы спросили, была ли она красива. Если это не исследование предпочтений, то весьма удачное его подобие.
— И что вы предлагаете?
— Уравнять условия.
Парамон Ильич положил руки на колени.
— Какие условия? — спросил он.
— Разговорные. Я назвал качества, которые ценил в хорошем человеке. Теперь Анфиса Парамоновна назовёт то, что ценит в мужчинах.
Хлудов нахмурился. Для первого семейного чая вопрос мог показаться слишком прямым. Но запретить его значило бы придать ему именно тот смысл, которого я вслух не вкладывал.
— Вы быстро переходите к делу, Алексей Николаевич, — сказал он.
— Парамон Ильич, ваша дочь задала мне более прямые вопросы минуту назад.
— Я спросила о прошлом, — заметила Анфиса.
— Тогда расскажите о наблюдениях. Какие мужчины производят на вас хорошее впечатление?
Она откинулась на спинку кресла. Широкая юбка чуть сдвинулась, складки легли иначе, но всё равно сохранили порядок. При таком платье даже перемена положения выглядела обдуманным поступком.
— Умные, — сказала Анфиса.
— Это начало или полный перечень?
— Вам мало?
— Смотря, что вы называете умом.
— Способность понимать сказанное.
— Большинство людей ею обладает.
— Не тогда, когда говорит женщина.
Хлудов пошевелился, но промолчал.
Анфиса продолжила:
— Мне нравится, когда мужчина умеет слушать ответ, а не только дождаться своей очереди говорить. Когда он не принимает несогласие за личное оскорбление. Когда способен признать, что чего-нибудь не знает.
— Требование суровое.
— Почему?
— Значительная часть мужского общества исключается после последнего пункта.
Она взяла чашку и немного помедлила.
— Ещё мне нравятся люди, которым действительно что-нибудь интересно.
— Кроме самих себя?
— Кроме положения, денег, чинов и впечатления, которое они производят. Человек может увлекаться книгой, делом, музыкой, устройством машины, историей города. Предмет не так важен. Важно, способен ли он говорить о чём-нибудь, не возвращаясь через каждую минуту к собственной особе.
— А если его делом является впечатление, которое он производит?
— Тогда ему особенно полезно иногда говорить о другом.
Парамон Ильич посмотрел на меня. Анфиса тоже. Реплика явно относилась к моей подготовленной речи, типографским планам и привычке управлять разговором. Возражать было бы невыгодно и, что хуже, неверно.
— Принимается, — сказал я.
— Вы не обязаны соглашаться.
— Я и не соглашаюсь. Я фиксирую полезное замечание.
— Мысленно?
— На этот раз да. Бумагу для опроса я оставил дома.
Анфиса приподняла брови.
— Вы собирались принести вопросы?
— Составил несколько. Потом понял, что при встрече с живым человеком список выглядит хуже, чем за письменным столом.
— О чём же вы хотели спрашивать?
— О книгах, занятиях, городе. О том, что вам нравится и что раздражает. В целом — обо всём, что сейчас выясняется без списка.
— Значит, подготовка оказалась бесполезной.
— Нет. Она помогла вовремя оставить её дома.
Хлудов тяжело вздохнул и снова взялся за чашку. Разговор, по его представлению, двигался по кругу: я задавал вопросы, Анфиса отвечала, но ни один ответ нельзя было занести в заёмное письмо или превратить в ясное решение. Для меня это и было полезно. Человек, интересующийся книгами, проверяемым происхождением вещей, точностью слов и способностью мужчины признавать незнание, уже мало походил на безмолвное условие чужой сделки.
— А теперь ваша очередь, — сказала Анфиса.
— Я уже отвечал.