Страница 52 из 2568
Имя Иллариона Петровича я поставил внизу листа и сразу обвёл. Получилось так, будто решение уже найдено, а Анфисе оставалось подтвердить правильность выбора. Я зачеркнул имя. Человек, которого я видел издали несколько минут, пока не заслуживал места в чужом будущем только потому, что Хлудов считал его лучшим.
Я отложил перо и посмотрел на часы. До завтрашнего чая оставалось достаточно времени, чтобы испортить подготовку ещё несколькими разумными идеями.
Тут я вспомнил, что к дочери купца предстоит идти с пустыми руками. Это не было официальным сватовством. Напротив, мне следовало всем видом показывать, что женихом я не являюсь и готового жениха с собой не привёл. Но прийти в дом впервые, сесть за хозяйский чай, расспрашивать молодую женщину о будущем и ничего не принести казалось неправильным. Даже Хлудов мог решить, что американские привычки освободили меня не только от русских порядков, но и от простой благодарности за приглашение.
Цветы выглядели слишком двусмысленно. Сладости в доме богатого купца едва ли производили бы впечатление, а выбирать книгу человеку, о вкусах которого я ничего не знал, было опаснее, чем выбирать мужа. Оставалась Америка.
Я вернулся в спальню и поднял крышку дорожного сундука. После вчерашнего разбора вещи лежали хуже, чем при Алексее, но лучше, чем сразу после поисков томагавка. Зелёные очки, компас и листок с черепом находились на своих местах. Мокасины лежали возле стенки сундука, сложенные подошвами друг к другу. Я вынул их и перенёс к свету.
Мягкая кожа потемнела на сгибах. Бисерная вышивка сохранилась лучше: мелкие цветные бусины образовывали узор, который я не умел ни прочитать, ни отнести к определённому народу. Один мокасин был немного примят у носка, на другом возле края виднелась потёртость. Вещь явно прожила жизнь до того, как оказалась в русском дорожном сундуке.
Мне они были малы. Даже если бы подошли, выйти в них на городскую улицу я не решился бы без крайней необходимости. Для Алексея они могли значить что угодно: подарок, покупку, память о человеке или удачный обмен. Спрашивать было некого, дневники пока молчали, а хранить каждую вещь только из страха нарушить неизвестный смысл означало превратить дом в склад чужой биографии.
Мокасины годились для подарка. Не как обувь — размер Анфисы я, разумеется, не знал. Они годились как редкая американская вещь, которую можно рассматривать, держать в руках и показывать гостям. У богатого купца наверняка имелись предметы дороже. Зато второй такой пары в городе могло не оказаться.
Я положил мокасины на стол рядом с перечёркнутым листом. Без объяснения они оставались двумя маленькими кожаными башмаками с бисером. С объяснением превращались в вещь, пересёкшую океан, побывавшую в чужой стране и сохранившую следы чьих-то рук.
Иногда история предмета стоила больше самого предмета. Я зарабатывал на этом почти всю прежнюю жизнь, хотя предметом часто служила мысль, которую человек и без меня носил в собственной голове. Правильная история давала ей форму, значение и причину действовать.
С мокасинами трудность состояла лишь в том, что настоящей истории я не знал. Можно было сказать, что их подарили Алексею в индейском поселении. Возможно, так и было. Можно было рассказать о долгой дороге, зимнем привале и семье охотника, которая приняла русского путешественника. Это звучало убедительно и не имело ни одного подтверждения. Версия с дочерью вождя получалась особенно удачной и потому сразу отправилась вслед за перечёркнутыми вопросами.
Я не собирался придумывать подвиг, в котором сам якобы участвовал. Ложь требовала подробностей, подробности — памяти, а памяти Алексея у меня не было. Но подходящую историю для дарственных мокасин я всё равно придумаю. Не обязательно сообщать, где именно их получили, и кто их сшил. Можно рассказать о том, как в Америке вещь переходит от человека к человеку и несёт с собой больше истории, чем её последний владелец способен объяснить.
Это было почти правдой. Я осторожно очистил подошвы сухой тканью, не трогая бисер, и нашёл чистый кусок полотна. Мокасины легли в него рядом, носками в одну сторону. Узел я завязывать не стал: подарок следовало сначала показать, а не заставлять Анфису бороться с упаковкой при всём семействе.
Потом вернулся к листу. Три задачи остались без изменений. Понять, какой жизни она хочет. Понять, чего боится. Убедиться, что она сможет отказаться.
Рядом лежал подарок, история которого ещё не была готова. Это даже успокаивало. Завтрашний разговор тоже не требовал готового завершения. Мне нужно было принести редкую вещь, задать несколько обычных вопросов и достаточно долго молчать, чтобы Анфиса Парамоновна смогла ответить не Хлудову и не предполагаемому князю, а самой себе.
Я сложил перечёркнутый лист пополам. Мокасины оставил на краю стола, завёрнутыми в полотно. До утра они могли побыть просто двумя маленькими башмаками. Их историей я займусь завтра.
Утром мокасины лежали на том же месте, где я их оставил, и выглядели значительно скромнее моих вчерашних намерений. При дневном свете потёртости стали заметнее, кожа оказалась не тёмной, а местами просто запачканной, а бисерный узор потерял часть таинственности. Вещь не сделалась хуже. Она лишь перестала помогать воображению.
Я развернул полотно и ещё раз осмотрел подарок. Сочинять историю о дочери вождя по-прежнему не собирался. Для неё потребовались бы имя племени, место встречи, причина подарка и несколько подробностей, которые губернское общество охотно разнесло бы по городу раньше, чем я успел бы их запомнить. Кроме того, вручать молодой женщине обувь, полученную от другой молодой женщины при обстоятельствах, достойных Купера, представлялось плохим началом разговора о свободе выбора.
Можно было обойтись правдой. Мокасины привёз Алексей. Они пересекли с ним океан. Я не знал, кто их изготовил и при каких обстоятельствах они попали к русскому путешественнику, зато мог честно сказать, что такая вещь в Америке служит дольше одного владельца и сохраняет следы дороги. В истории оставалось достаточно неизвестного, чтобы она звучала интересно, и достаточно правды, чтобы мне не пришлось поддерживать её последующими выдумками.