Страница 31 из 2568
— И какое отношение Анфиса Парамоновна имеет к его долгу?
Хлудов положил сложенный лист на папку.
— Прямого отношения не имеет.
— Это обнадёживает.
— Михаил Андреевич обещал познакомить вас после возвращения.
— Только познакомить?
— А что ещё он мог обещать за взрослого человека?
Вопрос прозвучал резко, однако ответ мне понравился больше самого замысла. Хлудов по крайней мере не утверждал, будто Михаил распорядился моей женитьбой вместе с домом и типографией. У покойного дяди имелись широкие представления о наследстве, но до передачи племянника по описи он не дошёл.
— Предположим, мы познакомились бы, — сказал я. — Что дальше?
— Дальше вы сами бы увидели.
— Парамон Ильич, вы начали этот вечер с продажи дома. Не заставляйте меня теперь угадывать середину предложения.
Он посмотрел на меня хмуро, но сдержался. Незнакомому дворянину купец мог предъявить долговую бумагу, однако говорить с ним как с приказчиком не собирался. Вежливость Хлудова не делала его мягче. Она лишь не позволяла давлению терять приличную форму.
— Если бы вы с Анфисой Парамоновной пришлись друг другу по сердцу, и дело дошло до добровольного брака, — сказал он, — я дал бы этот долг за нею в приданое. Заёмное письмо вернул бы вам. Закладную освободил.
Я посмотрел сначала на Хлудова, затем на папку у него на коленях. Предложение было составлено просто: я получал жену, дом и отсутствие долга; Хлудов — зятя-дворянина и устроенную дочь. В прежней жизни такую сделку непременно назвали бы объединением интересов двух сторон. Внизу презентации мелким шрифтом пришлось бы указать, что одна из сторон является человеком и в переговорах не участвует.
— Анфиса Парамоновна знает о вашем соглашении с Михаилом Андреевичем?
— О долге — нет.
— А о том, что его собирались включить в её приданое?
— Нет.
— Обо мне?
— Знает, что племянник Михаила Андреевича жил в Америке. Более ей знать было незачем, пока вы не приехали.
Он ответил без смущения. Хлудов не считал, что обманывает дочь. По его логике замысел ещё не стал событием, а значит, сообщать о нём было рано. Сначала следовало привезти предполагаемого жениха из-за океана, проверить, не исчезнет ли он вместе с заложенным прессом, и только после этого тревожить Анфису Парамоновну семейными новостями.
— Вы предлагаете мне познакомиться с вашей дочерью, зная, что отказ оставит меня без дома.
— Я вам отказом не угрожаю. Долг существует отдельно.
— Пока вы не поставили их рядом.
— Я поставил рядом два выхода.
— Один из них — заплатить деньги, которых у меня нет. Другой — жениться на женщине, которой вы не рассказали, почему я появился в её гостиной. Выходы стоят довольно близко.
Хлудов нахмурился. Большим пальцем он несколько раз провёл по тесьме папки, но взгляда не отвёл.
— Анфиса не товар, Алексей Николаевич.
— Я этого и не говорил.
— Тогда не говорите так, словно я меняю её на заёмное письмо.
— Я говорю о том, как это выглядит с моего места.
— А с моего места вы получили имущество, купленное на мои деньги, и сразу объявили себя оскорблённым тем, что я предложил вам достойную невесту.
Он впервые произнёс длинную фразу. В ней слышалось не только раздражение кредитора. До этой минуты Хлудов защищал бумагу, срок и имущество; теперь защищал дочь, хотя я ещё не сказал о ней ни одного дурного слова.
— Я не оскорблён предложением познакомиться с Анфисой Парамоновной, — сказал я. — Я отказываюсь обещать женитьбу ради сохранения дома.
— Вы её не видели.
— Именно поэтому не могу ни соглашаться, ни отказывать ей.
— Михаил Андреевич полагал, что вы можете подойти друг другу.
— Михаил Андреевич имел возможность объяснить мне свои соображения. Не объяснил.
— Не успел.
— Значит, придётся обойтись без его уверенности.
Хлудов откинулся на спинку кресла. Дерево снова скрипнуло под его весом. Я ожидал, что он уберёт бумаги, наденет перчатки и вернётся к продаже дома, но Парамон Ильич не торопился. Отказ не удивил его. Возможно, он заранее считал его наиболее вероятным и теперь проверял, не последует ли за нравственной речью более практичное предложение.
— Стало быть, жениться не желаете, — сказал он.
— Чтобы погасить долг — не желаю.
— Тысяча восемьсот рублей для вас небольшие деньги?
— Напротив. Достаточно большие, чтобы не позволять им выбирать мне жену.
— В Америке, видно, всё иначе.
— В Америке деньги тоже любят участвовать в браках. Они вообще общительны и редко пропускают семейные дела.
Хлудов едва заметно повёл бровью. Это могло быть началом улыбки, но он не позволил ей развиться.
— Только там, должно быть, отцы дочерей не спрашивают, что будет с ними после свадьбы.
— Спрашивают. Иногда даже у самих дочерей.
— Я знаю свою дочь.
— Не сомневаюсь.
— И знаю, что ей требуется.
— А чего она хочет?
Хлудов перестал гладить тесьму.
— У неё есть дом, состояние и отец.
— Это ответ на другой вопрос.
Он посмотрел на меня так же, как недавно я смотрел на него после слов об источнике известия. Мы оба умели не отвечать, когда предмет разговора становился неудобным. Разница состояла в том, что Парамон Ильич считал молчание достаточным доказательством своей правоты, а я привык воспринимать его как место, где скрывается настоящий интерес.
— Что вы хотите получить от этого брака? — спросил я.
— Я уже сказал.
— Вы сказали, что простите долг.
— Погашу его приданым.
— Это способ. Я спрашиваю о цели.
Хлудов подался вперёд.
— Не учите меня говорить, Алексей Николаевич.
— Не стану. Но вы пришли за деньгами и сами заговорили о дочери. Если вам нужны только тысяча восемьсот рублей, Анфиса Парамоновна в этом кабинете лишняя.
Он молчал так долго, что я услышал, как в одной из свечей потрескивает фитиль. За дверью по коридору прошёл лёгкий сквозняк; пламя наклонилось, тени от бумаг вытянулись к краю стола. Хлудов снял ладонь с папки и положил обе руки на колени.
— Моя дочь не лишняя, — сказал он.
— Тогда дело не только в долге.
— Не только.