Страница 16 из 2568
День оставался тёплым, но в тени между домами чувствовалась прохлада. После душной кареты воздух был приятен, пока очередная телега не поднимала новую пыль. Она оседала на сюртуке, сумке и волосах. К моменту встречи с Лапшиным дорожный вид не требовал изображения. Я привозил ему усталость в подлинной упаковке.
Я снова подумал о Михаиле. Извозчик не сказал ничего дурного. Он лишь отказался отвечать. Возможно, Фёдор Иванович распоряжался встречей потому, что больной человек не мог приехать на почтовый двор. Возможно, Михаил находился у него или дома, ожидая племянника. Возможно, Лапшин сначала хотел поговорить о делах, которые нельзя было доверить письму. Каждая версия сохраняла надежду на встречу. Однако извозчик три дня ожидал меня по поручению Лапшина, а не Михаила. В письме дядя просил приехать без промедления. Человек был тяжело болен уже тогда, когда отправлял письмо через океан.
Я не стал продолжать расчёт. Для него не хватало главного числа: времени, прошедшего с отправки письма до моего приезда. Воображение охотно заполняло пробелы и выбирало худший исход просто потому, что тот выглядел драматичнее. Я всю жизнь убеждал людей не принимать тревогу за достоверный прогноз. Теперь совет требовалось применить к себе без видеоурока и рабочей тетради.
Дрожки свернули на улицу, где было тише. Дома здесь стояли свободнее, лавок почти не встречалось. Прохожие шли реже, зато смотрели внимательнее. Один пожилой господин остановился у ворот и проводил меня взглядом. Возможно, он знал Алексея. Возможно, просто рассматривал дорожный багаж. За пять лет лицо могло измениться, но не настолько, чтобы город полностью отказался от попыток узнать вернувшегося дворянина.
Я немного повернулся, будто разглядывал противоположную сторону улицы. Нельзя было прятать лицо. Это привлекло бы больше внимания. Нельзя и приветствовать каждого встречного: рано или поздно я поклонился бы человеку, с которым Алексей находился в ссоре, либо не поклонился тому, кто считал себя другом семьи. Лучшим поведением оставалась усталость. Усталый путешественник смотрит вперёд, отвечает на явное приветствие и не обязан узнавать всех у ворот. Долгая дорога снова работала на меня, ничего не требуя взамен, кроме больной спины и пыли во рту.
Извозчик придержал лошадь.
— Здесь, Алексей Николаевич.
Дом Лапшина не выделялся так, чтобы я запомнил его с первого взгляда. Это показалось соответствующим владельцу имени, которое пока существовало для меня только в чужих поручениях. У дома имелось крыльцо, закрытые ворота и несколько окон. За одним белела занавеска, в другом отражалось позднее солнце. Ни одного лица не появилось.
Извозчик дождался полной остановки и спрыгнул на землю.
— Приехали.
Я выбрался из дрожек. Ноги после новой поездки чувствовали себя ненамного лучше, чем на почтовом дворе. Извозчик придержал багаж и крикнул в сторону ворот. Через минуту вышел служитель в тёмном сюртуке. Он посмотрел на меня внимательно, словно ему заранее сообщили возраст и приметы прибывающего.
— Алексей Николаевич?
За последние полчаса имя проверяли уже в третий раз. Каждый новый человек принимал положительный ответ без сомнений, и отступать становилось всё труднее.
— Да. Фёдор Иванович дома?
— Дома-с. Ожидают.
Служитель распахнул дверь и отступил. Извозчик с его помощью занялся багажом. Я поднялся на крыльцо. Подошвы оставили на досках светлые следы; пыль набилась в швы сапог и осыпалась при каждом шаге. Перед дверью я машинально поправил шейный платок, провёл ладонью по волосам и сразу понял, что без зеркала лишь перенёс беспорядок с одного места на другое.
Служитель вернулся за моей дорожной сумкой.
— Это я возьму сам, — сказал я.
Он на мгновение задержал взгляд на моей руке, но спорить не стал. Возможно, Алексей тоже носил личные бумаги самостоятельно. Возможно, Америка уже начала объяснять и эту странность.
— Михаил Андреевич здесь? — спросил я.
Служитель опустил глаза к багажу.
— Фёдор Иванович всё вам скажет.
Третьего уклончивого ответа оказалось достаточно, чтобы тревога перестала быть случайностью. Люди не сообщали мне о Михаиле, хотя именно ради него я приехал. Каждый направлял к Лапшину, как к единственному месту, где разрешено произнести всю фразу. Я не стал спрашивать снова.
Внутри было прохладнее. Передняя оказалась небольшой, с тёмным полом, вешалкой у стены и узкой скамьёй. Пахло воском, бумагой и одеждой, недавно принесённой с улицы. На вешалке уже висел чужой сюртук, рядом стояла трость. Значит, у Лапшина находился посетитель.
Из-за закрытой двери доносились два мужских голоса. Слов разобрать было нельзя. Один говорил спокойно, другой отвечал короткими фразами.
Служитель принял мои перчатки и указал на скамью.
— Фёдор Иванович просит обождать. Они заняты, но ненадолго.
Я сел, положив дорожную сумку рядом. Первая комната, где меня могли действительно знать, оказалась комнатой ожидания. За дверью снова заговорили. Слов я не разбирал и вскоре перестал пытаться. Подслушивание требовало хотя бы полезного результата, а мне доставались только интонации и растущая уверенность, что люди за дверью знают о происходящем больше человека, приехавшего из Америки.
Приходилось сидеть прямо. Узкая скамья не позволяла откинуться, а спина после дороги протестовала против любого положения с одинаковой настойчивостью. Я попробовал поставить дорожную сумку между ног, потом рядом, потом на колени. В каждом случае она либо мешала, либо выглядела так, будто я собирался бежать вместе с документами при первом неудобном вопросе. В конце концов я оставил её возле сапога и положил ладонь на ремень. Так поступок можно было принять за заботу о вещах, а не за готовность к отступлению.
Служитель вернулся из соседней комнаты, плотно прикрыл дверь и посмотрел на меня. Взгляд его остановился возле моей шеи.
— Шейный платок у вас сбился, Алексей Николаевич.
Перед крыльцом я уже поправлял его и добился только того, что узел переместился из одного неправильного положения в другое. Теперь ткань собралась под подбородком плотной складкой, а один конец стал заметно длиннее второго. Я поднял руку и передвинул узел.
— Так лучше?
Служитель приблизился на шаг, осмотрел результат и едва заметно качнул головой.
— Немного левее.
Я переместил узел левее.
— Теперь?
Он помолчал.
— Чуть назад.