Страница 15 из 2568
Глава 4
На улице меня сразу обдало пылью. В закрытую карету она проникала постепенно, находила щели и оседала на одежде с терпением хорошего чиновника. На дрожках посредников не осталось. Пыль поднялась из-под встречной телеги, попала в глаза и заставила меня отвернуться. Извозчик прикрыл рот рукавом, не замедляя движения. Он явно относился к происходящему как к обычному свойству дороги, приблизительно так же, как современный водитель относился к пробке: неприятно, но отменять поездку никто не станет.
— Далеко до Фёдора Ивановича? — спросил я, когда снова смог смотреть вперёд.
— Через середину города, барин.
Ответ предполагал, что середина города мне известна. Требовалось применить одно из приготовленных объяснений.
— Пять лет меня не было в России. Здешние улицы я плохо помню.
Извозчик слегка повернул голову.
— После Америки-то?
Значит, Лапшин сообщил ему не только имя.
— После Америки.
— Фёдор Иванович говорил, что вы из дальних мест едете.
Америка начинала работать ещё до того, как я успел ею воспользоваться. Она заранее объяснила отсутствие, долгую дорогу и, возможно, любые будущие странности. Главное было не злоупотреблять готовым преимуществом. Хорошее объяснение теряло цену, когда его предъявляли по каждому поводу.
— Он давно знает о моём приезде? — спросил я.
— Письмо получил. Срока точного не знали. Я третий день встречаю.
Извозчик сказал это без жалобы, однако три дня ожидания явно составляли важную часть его отношения ко мне. За океаном прожил пять лет, ехал через половину мира, вернулся после долгого отсутствия — всё это было слишком велико и далеко. А вот то, что я три дня заставлял человека приезжать к почтовому двору — это уже можно было понять и запомнить.
— Мне жаль, что вам пришлось ждать.
Он обернулся сильнее, чем прежде. Извинение пассажира, вероятно, не входило в привычный порядок поездки.
— Ничего, барин. Фёдор Иванович платит исправно.
Мир снова приобрёл понятное устройство. Терпение извозчика оплачивалось по дням и не зависело от его отношения к Америке. Я кивнул, хотя он уже смотрел на дорогу.
Лапшин получил письмо с приблизительным сроком приезда. Значит, Алексей успел предупредить его ещё в пути или перед отъездом. Возможно, в письме говорилось больше, чем в записке Михаила. Встречавший знал об Америке, а Лапшин — наверняка и о цели путешествия. Первый человек в городе, к которому меня везли, располагал сведениями, которых не было у меня. Это обнадёживало и тревожило в равной степени.
— Фёдор Иванович давно ведёт дела Михаила Андреевича? — спросил я.
Извозчик пошевелил вожжами.
— Давно, должно быть.
— Вы сами Михаила Андреевича знаете?
— Видал.
— Недавно?
Он помолчал.
— Мне велено вас к Фёдору Ивановичу доставить, Алексей Николаевич.
Круг замкнулся. Я оставил Михаила в покое. Извозчик не хотел либо не имел права говорить. В обоих случаях дальнейшие вопросы приносили больше сведений обо мне, чем о дяде. А я уже успел показать, что не знаю улиц, интересуюсь сроками чужого поручения и спрашиваю о человеке, ради встречи с которым приехал из Америки. Пока этого хватало.
Мы ехали мимо деревянных домов, поставленных фасадами к улице. Одни стояли за заборами, другие выходили крыльцом почти к дороге. Над лавками висели доски с нарисованными сапогами, кренделями и связками товаров. Названия встречались реже изображений. Грамотность клиента здесь не считалась обязательным условием покупки: хороший сапог на вывеске сообщал о торговле быстрее любого текста.
Возле открытого окна женщина вытряхивала половик. Увидев дрожки, она остановилась и проводила нас взглядом. Двое мальчишек пропустили лошадь, потом побежали следом, пока извозчик не пригрозил им концом кнута. Один отстал сразу, другой продержался до перекрёстка и лишь там признал преимущество лошади.
Город постепенно узнавал о моём приезде. На почтовом дворе меня видели ямщик, служители, путешественники и человек, три дня ожидавший карету. Теперь к ним прибавились торговцы, женщины у окон и мальчишки. К вечеру молодой Ветров, вернувшийся из Америки, мог стать местной новостью, не произнеся ни одного публичного слова. Скорость распространения сведений оказалась вполне современной. Изменилась только инфраструктура. Вместо социальных сетей имелись окна, лавки и люди, с которыми сегодня не случилось ничего интереснее проехавших дрожек.
За рядом деревянных домов показались каменные. Улица стала шире, колёса застучали по мостовой. Дрожки трясло иначе, чем на сухой дороге: там толчки приходили редко и с размахом, здесь мелкая дрожь шла непрерывно от каждого камня. Я попытался запоминать повороты. Сначала всё выглядело просто: прямо, затем направо возле каменного дома, потом через широкую улицу. Через несколько минут широких улиц оказалось две, каменных домов — больше, чем требовалось для ориентира, а повороты начали повторяться. В прежней жизни маршрут сохранялся в телефоне независимо от моих способностей. Здесь местность ожидала личного участия.
Можно было спросить название улицы. Но тогда извозчик узнал бы, что после пяти лет отсутствия Алексей не помнит даже основы города. Америка могла объяснить и это, однако тратить её на каждый перекрёсток не стоило. Я выбрал другие ориентиры: церковь с зелёной кровлей, длинный забор, дом с высоким крыльцом, лавку с крупным сапогом на вывеске. Через два поворота обнаружилась вторая церковь, ещё один длинный забор и другой сапог, нарисованный значительно увереннее первого. Город защищался от запоминания однообразием.
— Это торговая часть? — спросил я, когда вдоль улицы стало больше лавок.
— Здесь торговая, — ответил извозчик.
Фраза была устроена разумно: торговая часть находилась там, где торговали. Названия мест он не считал необходимыми, пока предмет стоял перед глазами.
— А дом Фёдора Ивановича далеко от неё?
— Уже недалеко.
Постепенно я понял правила разговора. На вопрос о расстоянии извозчик отвечал оценкой. На вопрос о времени — обстоятельством. На вопрос о Михаиле — поручением. Он не уклонялся намеренно. Просто выдавал ровно тот объём сведений, который считал полезным для доставки пассажира. В прежней жизни такого сотрудника ценили бы за соблюдение должностных границ и ненавидели все соседние отделы.