Страница 6 из 52
Что ж тогда говорить о тех, кто оправдывает свои «плебейские» взгляды с помощью аристократических теорий? И вместо того чтобы просто заявить: «Я круче! А ты полное ничтожество!» — они придумывают многосложные и многословные доказательства неполноценности оппонента? Чем лучше они?
Или слова и теории — это разные вещи, с точки зрения доморощенных психоаналитиков? Но почему? Слово «экзистенциальный» запретно в обычном разговоре, а обоснование своей материнской идеальности с помощью мудреных психосоматических теорий — вполне допустимо?
По-моему, наоборот. Свои недостатки стоит принимать в первозданном виде, не выдумывая для них невразумительных объяснений, повышающих собственный статус в глазах других.
Самым же главным аргументом против теорий Татьяны для меня всегда была ее собственная история. В психотерапию Таня подалась после того, как ее спас психолог, да не от чего-нибудь, а от желания покончить с собой. Для меня это само по себе непростительно — суицид считаю прибежищем безответственных негодяев, которым нет дела до их родителей и друзей, — а уж в таком виде, в каком это случилось у Татьяны, тем более.
У нее был маленький ребенок. И то, что он существовал на свете, не оградило Таню от мыслей о самоубийстве. Они были так навязчивы и нестерпимы, что Татьяне пришлось обращаться за помощью к психотерапевту. А потом, победив свои мысли, она наскоро окончила какие-то курсы и принялась сама работать с людьми, которым необходима помощь.
Это — диагноз. Наверное, склонный к суициду человек может потом излечиться от своей инфантильной безответственности и стать психологом. Помогать другим избавиться от того, что смог преодолеть сам. Многие считают, что хорошие психологи непременно должны обладать целой корзинкой собственных неврозов, комплексов и психопатий.
Но лично я специалисту с патологиями не доверюсь, даже если мне будет очень тяжко. Я не смогу забыть о его собственных проблемах с психикой ни на минуту общения с ним.
И выслушивать болтовню о хороших и плохих матерях от матери, которая когда-то едва не бросила своего ребенка на произвол этого жестокого мира, я не стану. Если для Тани важно самооправдаться, выставив мамочками-монстрами тех, кому не повезло со здоровьем детей, это ее право. Но, увы, ее теории выглядят в лучшем случае современной схоластикой и пустым умствованием.
Она будет горячиться, когда прочитает это, а я пожму плечами.
Находясь в больнице, я старалась себя занять чем-то, чтобы постоянно не думать о сыне и не паниковать. Паника появляется легко и быстро, а вот исчезает после многих усилий. Потому я пыталась предупреждать ее приход с помощью различных глупых игр. Например, считала полоски на линолеуме в коридорах или составляла географическую карту пациентов. Хабаровск, Камчатка, Омск, Воронеж, Владимир, Москва, еще раз Москва, Сергиев Посад, Чечня, Чечня, Чечня… Из Чечни больных детей — именно больных, а не привезенных после аварий или бытовых травм — было намного больше, чем из любого региона страны. Видимо, виноваты в этом именно стрессы, которые не переплюнут даже московская плохая экология и безумный ритм жизни.
Или то, что этому региону уделялось особое внимание. На больных детей со Ставрополья или из Сибири можно махнуть рукой. А вот на малышей из Чечни уже нет. Они, бедняги, и так натерпелись.
Казалось — и не только мне, — что нужно помочь в первую очередь этим детям, а потом уже остальным.
У малыша Маги была шишка на шее величиной с голову, из-за которой ребенок казался сказочным двуглавым драконом. В свои год и три месяца он даже не умел ходить, впрочем, и ползать тоже. Большую часть дня Магомет сидел на руках у матери и тоскливо смотрел по сторонам.
Мой сын непрерывно бегал по палате и коридорам, лишь иногда собирал мозаику в игровой комнате или бренчал на детских гуслях. Мариам (я называю свою тайную возлюбленную Мариам, хотя ее звали иначе, я забыла как — смешно, что можно забыть такое! Но если учесть, что она мне почти приснилась…) сажала Маги рядом с хохочущим Лешкой и пыталась развеселить своего ребенка. Я помогала ей, трясла погремушками, найденными в общем ящике для игрушек, подсовывала мальчугану мягких зайцев и медведей, мячики, яркие книжки… Но все почти бесполезно. Маги улыбался три-четыре раза за день, а иногда и реже. Но даже это было счастьем для его матери.
Наверное, мальчуган испытывал боль, хотя доктора и утверждали обратное. Мол, это совершенно безболезненно. Да, Лешка вообще не чувствовал своей опухоли в периоды, когда она не воспалялась. Просто шея с одной стороны немножко искривлена. Почти незаметно. Но я-то знала, что почем!
Когда Лешке был месяц, я впервые заметила, что его шейка несимметрична, будто припухла с одной стороны. Совсем чуть-чуть, но все же странно. Жалоба педиатру ничего не дала.
— Вы где-нибудь видели симметричных детей? — заорала на меня женщина-врач.
Я действительно не встречала таких, но не припоминала и того, чтобы у кого-то из детей были кривоватые шеи.
— Может, у него лимфоузлы воспалены? — спросила наивная юная мамочка, но в ответ услышала:
— Девушка! Они воспаляются парами! Это же элементарно!
Страстность педиатра меня убедила, и я многие месяцы не вспоминала о Лешкиной припухлости.
Но потом, когда сыну было около полутора лет, на шее у него выросла шишка. Появилась после прогулки на ветру, вскочила в одночасье, напугав меня до слез. Врачи разводили руками: температуры у мальчишки не было, шишка почти не болела. Решили, что это какая-то экзотическая форма лимфаденита, нас положили в больницу, прокололи несколько курсов антибиотиков и выпроводили на все четыре стороны.
На месте шишки снова осталась небольшая припухлость, но мне велели не беспокоиться из-за нее.
Через полгода она вернулась в еще большем формате, на сей раз окончательно сведя с ума нашего педиатра и еще десятка полтора одинцовских хирургов и стоматологов.
В те дни, когда мы познакомились с Мариам, едва окончился долгий период неведения, разъездов по больницам нашего района, идиотских диагнозов, сменявших друг друга изо дня в день. Режем? Да, режем! А что это? Разрежем — разберемся!
Мамочка в полуобморочном состоянии, бабушка лезет в сумку за нашатырем, ребенок плачет, чувствуя неладное.