Придуманная женщина

Отныне я не могла выйти одна из дому в темноте, чтобы дойти до пресловутого туалета, который, как это часто бывает в деревнях, находился в другом конце двора. Приходилось будить младшую сестренку и просить ее составить компанию. Аннушка хмыкала: она берегла репутацию неисправимого материалиста, а потому никогда не призналась бы в том, что Женщина в белом пугает и ее. Сестра отважно провожала меня к туалету, а потом обратно. Я удивлялась ее терпению: ночные прогулки приходилось совершать почти каждую ночь.

— Когда ты уже научишься спать? — вздыхала Аннушка всякий раз, но шла за мной.

Иногда мы встречали Женщину в белом: она висела на веревках, притворяясь простыней или пододеяльником. Кричали в один голос и опрометью бежали в дом, где сестренка ложилась и спокойно засыпала, а я бодрствовала уже до утра.

Я не научилась нормально спать, став подростком, и потом, когда считала себя уже взрослой барышней. Одни ночные страхи сменялись другими: за Богом, всадником без головы и Женщиной в белом у меня появился страх умереть во сне.

Чтобы этого не случилось, до засыпания я проводила пару специальных ритуалов. Главный был в перечислении всех возможных способов умереть во сне. Мне казалось, что, назвав имя смерти, я тем самым отгоню ее. И вот я лежала и бормотала:

— Сгореть… да, у нас может случиться пожар… если загорится проводка или взорвется плита… Умереть от сердечного приступа… да кто ж знает, хорошее ли у меня оно… К нам могут ворваться бандиты и убить всю семью из-за видеомагнитофона и маминых золотых колец… И даже то, что я золото не ношу, меня не спасет… А еще война может начаться! На наш дом сбросят бомбу. И землетрясения иногда случаются… В наших местах крайне редко, но мало ли!

С каждым днем способы умереть становились все более экзотическими, но простые тоже не отвергались, а потому их количество вскоре превысило все разумные пределы — если слово «разумный» вообще уместно в такой ситуации. Вспомнить все и каждый из них назвать, не забыть ни один — вот что стало основной моей целью по вечерам. Я думала об этом задолго до момента, когда собиралась ложиться спать, а оказавшись в постели, как заведенная принималась проговаривать весь список.

Естественно, что через час-полтора такого интеллектуального времяпрепровождения сон обижался на меня окончательно и уже не думал приходить раньше чем под утро. А через несколько часов приходилось вставать и идти в школу. Этот изнуряющий ночной марафон длился около года. Я бледнела и худела, почти сходила с ума, но выбраться из этой трясины не могла. О психологах или психиатрах и не думала. Откуда ж мне было знать, что ситуация давно вышла из-под контроля и мой невроз нуждается в серьезном лечении?

Спасли меня скука, Рауль и Гастон. В какой-то момент идиотское монотонное прохождение по списку сделалось ужасно тоскливым и неприятным. Я понимала, что умру, если забуду какой-нибудь из пунктов, но смерть вдруг показалась отличным избавлением от скуки.

— Лучше смерть от шаровой молнии, чем от скуки! — сказала я себе и вернулась к своим возлюбленным Гастон и Раулю, которые частенько пытались прорваться сквозь барьеры невротических ритуалов и поболтать со мной.

Дальнейшие бессонницы были сплошным позитивом: я сочиняла романы, мысленно писала письма и стихи от лица Рауля, ответные от Гастон… Это по-прежнему мешало спать, но, по крайней мере, слегка улучшило мое самочувствие, а также определило интонацию и мелодию тысяч будущих ночей, а заодно и дней.

Когда я не мечтала о принцах, сочиняла романы. Впрочем, к утру понимала, что переносить на бумагу из головы их не хочется.

Я-то ведь и так знаю все, что придумала! Это и по сей день главное противоречие в моей жизни. Безостановочный полет фантазии не заканчивается ничем, но не потому, что автор ленив и не умеет работать (напротив, он почти трудоголик), а потому, что я уже обмусолила этот сюжет до того, что он потерял для меня вкус и аромат.

Именно потому я чемпионка мира по ненаписанным романам. Но я все еще надеюсь, что однажды мне станет интересно превращать выдуманные слова в те, которые можно прочитать.

Потом пришли ночи, полные страданий по выдуманным, а затем и реальным кавалерам. Гастон с Раулем, а следом все их дети, внуки и правнуки нашли покой на небольшом уютном кладбище где-то в Провансе, а я, нарисовав изящную родословную, из которой следовало, что моя история тоже отлично вписывается в семейную сагу, принялась за сочинение романа о себе.

Роман обо мне был преимущественно юмористическим. Я персонаж комический, и никак иначе.

Даже этот — несостоявшийся — роман оказался в финале если не комедией, то фарсом.

В редкие моменты, такие как наши с Лешкой месяцы в Филатовке, я пыталась изображать трагическую личность. Впрочем, почти безуспешно. Сквозь напускную серьезность и попытки сыграть пафос все равно просвечивала моя глупая физиономия.

Смешно быть комическим персонажем, не имея чувства юмора: получается эдакий чарли-чаплиновский персонаж в юбке. Мне могут возразить: мол, герои Чарли были очень даже о-го-го! Так и я о-го-го! Просто нормальное традиционное чувство юмора еще в детстве выродилось у меня в сарказм. Болезненный саркастик — это обо мне, хотя боль эта преимущественно от постоянно растянутых в улыбке губ.

Порой мне казалось, что я страдающая тонкая девушка, измученная неврозами, неизлечимыми болезнями, несчастными Любовями, неудачными романами, тяжелым детством и безотрадной юностью. Обычно через пару часов самолюбования в таком ключе мне удавалось взять себя в руки, похихикать над грядущей одинокой старостью и улыбнуться себе с неподдельным восторгом. Все же смешное существо — влюбленная в собственное отражение в зеркале девушка.

Иногда мне говорят:

— Твой нарциссизм невыносим! У тебя больше «я» на каждой странице текста, чем это позволяет себе начинающий писатель. Это цунами из «я», землетрясение! Снести половину — и то много будет.

Я внимательно выслушиваю это, а потом возражаю: