Придуманная женщина

Я испугалась, что эта симпатичная женщина заметила не только мое беспокойство из-за Маги, но и отношение к его матери. А вдруг это вообще видели? Когда я влюблена, то плохо себя контролирую, не умею скрыть обожание во взгляде. Конечно, ни о каких передачах любимой уже речи не шло. Не потому, что я побоялась осуждения врачей. Мне просто опять показалось, что Мариам не поймет этого и у нее обо мне останутся неприятные воспоминания. Она сочтет меня по меньшей мере странной.

А этого мне совсем не хотелось.

Раз уж нам с Мариам не суждено стать подругами, то она должна хотя бы думать обо мне хорошо.

Сейчас я не понимаю, как коробка конфет «Merci» и юла могли отразиться на отношении Мариам ко мне. Но тогда я ощутила странную уверенность в том, что, подари я шоколад, моя возлюбленная бы меня возненавидела. Это было страшно и неприятно, и я не совершила роковую ошибку.

Или, наоборот, совершила.

Эта юла до сих пор лежит под Лешкиной кроваткой-чердаком. Я так и не решилась никому ее подарить, и она осталась единственной материальной памятью о несостоявшемся романе с Мариам.

Подруга из мусульманской страны со смехом рассказала мне, что лесбийские отношения у них — почти норма. У многих городских замужних респектабельных женщин есть любовницы, о которых мужья либо догадываются, либо знают.

Мужей это якобы не смущает: секс женщины с женщиной они не считают изменой. Так, способ расслабиться, ничуть не грешный и не запрещенный.

Слушая историю обо мне и Мариам, подруга удилялась:

— Но почему ты не затащила ее в постель?

— В какую постель? В железную койку в больнице? В ту, где она лежала со своим ребенком?

— Дура ты! Телефон-то могла бы взять у нее. Раз пацан поправился, вы могли бы потом с ней потрахаться. Наверняка она была не против, судя по твоим рассказам!

Вот именно. Мне понадобилось написать сотни страниц, чтобы убедить себя: против из нас двоих была я. Мариам была хороша как муза, мечта, платонический идеал. Но тошно даже думать о том, что она могла стонать от моих поцелуев в постели.

— А вашей религии это не противоречит? — спрашивала я подругу.

Она в ответ лишь смеялась.

— Да кто в нашей религии женщина? И чем одна женщина отличается от двух, целующих друг друга? Мы на чужого мужчину и посмотреть не имеем права, а с женщиной — и поза шестьдесят девять не возбраняется. Если не при детях, конечно.

На пятый день после операции Маги — и первый день, когда его вернули в палату из реанимации и позволили матери ухаживать за сыном, — одна из медсестер, ярко пухлая накрашенная тетка в коротком халатике, сказала похудевшей на десяток килограммов Мариам:

— Ах, милая! Бог поможет вашему мальчику! Только молиться не забывайте!

Меня это покоробило. Все эти советы насчет молитв просто невыносимы. Хочется швыряться стульями в тех, кто позволяет себе говорить такие вещи.

Моя возлюбленная вдруг взвилась так, как это сделала бы я на ее месте:

— Какое дело Богу до моего сына? У него и без нас достаточно забот! Моему мальчику помогут врачи. И помогу я! Мы выходим Маги вместе. А богам оставьте божеские дела!

Я очень удивилась. Мне казалось, Мариам верующая, по крайней мере, я пару раз слышала, как она молилась. Из-за чего такая вспышка?

— А ты разве не мусульманка? Это мне, почти атеистке, такие сцены к лицу. А ты зачем? — спросила я, когда пышноногая медсестричка удалилась с традиционной обиженной гримаской на лице.

— Мусульманка, — ответила Мариам. — Но это потребительское отношение к Богу меня выводит из себя. Он же Бог, ты понимаешь? Мы должны угождать ему, а не наоборот! Все эти «Бог спасет» выводят меня из себя. И не важно, православные так говорят, мусульмане или постаскухи вроде этой. Ей бы немножко страха перед Богом и почтения не помешали.

Я сразу вспомнила, как в детстве жутко боялась того, кого называла Богом. Он снился мне, трех-пятилетней, в кошмарах, являясь огромным седовласым стариком, кричащим с небес малоприятные гнусности. Небеса угрожающе утопали в красноватых облаках, изо рта Бога шел пар, и это было поистине страшно.

— Ты виновата! Ты не попадешь в рай! — угрожал мне седовласый Бог, а у меня даже во сне тряслись руки и перехватывало дыхание. Я пыталась спрятаться от старого шантажиста, но он был повсюду.

Этот образ Бога был навеян соседкой, тремя годами старше меня, хорошей девочкой Олей Каммерцелль из католической семьи. Оля считалась лучшей моей подругой (а по сути, была единственной: я жила тогда в местах, не слишком богатых детьми, зато обильно заселенных пожилыми людьми). Она с упоением рассказывала о том, чем мальчики отличаются от девочек (с демонстрацией отличий на мне и своем маленьком братце), о том, что все нормальные немцы должны уехать в страну изобилия ФРГ — а мы обе были немками, — и о многих других чудесных вещах.

Рай же, со слов Оли, представлялся мне приятным и достойным местом. Там постоянно кормили конфетами, шоколадными батончиками и разноцветными жвачками Hubba-Bubba, привезенными аж из самой ФРГ, но попадали в невероятный жвачечный рай только очень хорошие девочки, а остальных Бог наказывал. Чтобы купить билет в рай, надо вести себя не просто хорошо, но идеально. Слушаться родителей (а в моем случае — бабушку с дедушкой), помогать по дому, не произносить плохих слов, не врать, никому не завидовать. Не есть конфеты! Ни в коем случае: злоупотребление сладостями сильно не нравилось Богу.

Это было, пожалуй, главное в Олином рассказе. Узнав о рае, я отдавала ей все дефицитные конфеты, которые родители присылали из Москвы.

— Я все равно туда не попаду! — грустно говорила Оля. — Я иногда вру маме с папой. Бог за это меня накажет.

И я с радостью утешала ее, одаривая «Мишками косолапыми» и «Белочками», не понимая, что мне подружка врет отнюдь не иногда.

Первые мои бессонницы, которые я припоминаю, тоже были связаны с Богом. Иногда я так боялась его увидеть во сне, что не засыпала до утра. Часами таращилась в белый потолок, не в силах пошевелиться, слушала лай собак на улице и молилась:

— Боженька! Дорогой Боженька, не надо меня наказывать. Я отдаю все свои конфеты Оле. И пирожки сладкие отдаю. И плюшки. Что же мне еще отдать ей?