Страница 46 из 52
В тот последний день в больнице он едва не разбарабанил мне череп на куски своим поведением. Адски болела голова после напряженных попыток дозвониться Эльфу. Я тогда еще не умела расслабляться и получать удовольствие от закидонов муженька. Все вещи были собраны, Лешка скакал по коридорам с шестилетним Максимом, которому месяц назад едва не оторвало палец эскалатором в метро. Мальчика прооперировали в тот же день, и все давно должно было зажить, но Максим постоянно натыкался пальцем на стены и полы. Ни минуты не мог находиться в покое! Швы расходились, за первой операцией последовала вторая, а потом и третья. Матерью Максима овладело отчаяние: единственный способ угомонить ее ребенка — привязать его к кровати. Но психиатры это не рекомендовали: для жизненного тонуса мальчику нужно находиться в движении. В противном случае Максиму грозили депрессии.
Иногда я думаю, что с Эльфом происходило примерно то же самое. Ему необходимо врать, выдумывать легенды о себе и окружающих, исчезать и появляться в последний момент. В противном случае он бы захандрил, а то и вовсе умер.
Или подводить — тоже в последний момент. Он приехал, мрачный и крутой, наорал на меня и помчался вниз по лестнице, схватив нашу сумку. Я оглянулась. Нам еще предстояло вернуться в Филатовку пару раз, но я хотела попрощаться с Мариам.
Она стояла в дверях холла с Маги на руках.
— Мы приедем в пятницу, швы снимать и забирать документы! — сказала я, делая шаг к ней.
Мелкнула мысль: «Сейчас я ее поцелую в губы». Мариам не шевельнулась. Лишь смотрела на меня сухо и осуждающе. Ее губы почти побелели, будто от нестерпимой боли.
— Лена! Я сейчас буду молиться, чтобы вы сегодня доехали. И чтобы ты… Пожалуйста.
Она повернулась и ушла, больше не оглянувшись.
В пятницу, когда Лешке снимали швы, Мариам и Маги не оказалось в отделении. Их увели на УЗИ на другой этаж, и я не дождалась их возвращения.
Последнее слово Мариам перед нашим расставанием — «пожалуйста».
Мы действительно попали домой не без приключений, плохие предчувствия Мариам подтвердились. Половину дороги Эльф кричал, что я оторвала его от важной работы своими глупостями, что мне стоило поехать на электричке, а не пользоваться ценной машиной «копейкой», что я испортила ему жизнь, претендую на его квадратные метры и замышляю его убийство. Лешка засыпал у меня на коленях, вздрагивая каждую минуту от криков отца, но в конце концов заплакал.
— Еще и ты меня предаешь? Все ясно, — резюмировал Эльф, останавливая машину. — Выходите! Мы приехали.
До Одинцова было еще не менее получаса, если слишком не гнать. Но супруг настаивал:
— Мне надо на работу. Вот «Беговая», видишь? Садись на электричку и катись отсюда! Не желаю больше слушать это неблагодарное нытье!
Я взяла в охапку Лешку, и мы оказались на обочине. Машина рванула с места: сумку муженек решил не отдавать нам.
— Ничего, малыш, мы сейчас поймаем такси, — бормотала я, размазывая слезы варежкой. — Сегодня не слишком холодно, всего минус пятнадцать, а у нас с тобой есть пятьсот рублей…
Спустя две минуты возле нас остановилась иномарка. Где-то там Мариам молилась за нас, и ее молитвы подействовали.
Вечером Эльф спокойно вошел в квартиру.
— Ну, извини, — сказал он спокойно. — У меня был тяжелый день. Ты и сама не подарок. Нечего было меня доставать!
— Мариам, я тебе обещаю, — шепнула я в зеркало. — Не сегодня. Но день придет!
Я выдержала еще год и выставила мужа вон лишь после случая, когда по его мобильнику мне ответила пьяная хамоватая девица:
— Прекрати звонить моему мужчине! Он тебя не любит и не хочет.
Признаюсь, я испытала облегчение. Прошлым летом Мариам чудилась мне повсюду. Мы с Лешкой оказались в Абхазии и провели две с лишним недели в прекрасном южном раю. Там я и начала писать о ней, чтобы не сойти с ума от знакомой походки, что мерещилась мне за каждым поворотом. Наверное, особенность пластики Мариам, которую я ошибочно приписывала ей одной, на самом деле присуща многим женщинам с Кавказа.
По крайней мере, каждая третья абхазка двигалась как моя потерянная возлюбленная.
Лешка плавал в море, а я томно грелась на песке — вода слишком холодная для меня — и строчила в псевдомолескин начало истории о Мариам.
После той зимы, что мы провели в больнице, я стала бояться холода. Меня перестали вдохновлять долгие лыжные прогулки, а снегопады уже не вызывали желания любоваться ими часами.
Наверное, те несколько раз, когда я ловила машину на «Беговой» в пятнадцатиградусный мороз, охладили меня навсегда и заставили разлюбить зиму. Замерзнув раз, можно затосковать о солнышке на клеточном уровне.
С тех пор зима стала для меня разновидностью ада. Ветряного, колкого, скользкого, засыпающего лицо острыми ледяными колючками, роняющего меня посреди улицы, полного простуд и мечтаний о грядущем лете. Я болела, умирала, не верила, что доживу до весны…
Да, я стала все время мерзнуть. Как-то похолодало вокруг! И не думает теплеть, хотя уже много лет прошло. Очень хочется переехать в маленький южный городок, тихий и пахнущий морем, кипарисами и можжевельником. Хотя есть ли на свете такие города?
В любом из них летом открывается филиал столицы, от которой мне хочется убежать. Не спрячешься от шума и толпы. Не поиграешь в Байрона или в городского интраверта.
И даже в гениального писателя в ссылке, каким я теперь частенько себя осознаю, когда самоирония иссякает из-за бессонницы, болезни или активности поклонников.
И я с пафосом восклицаю: разве гениальный писатель может жить в мегаполисе? Нет, ему необходимо прятаться в специальной пещере, усладе для мизантропа. Я не Хемингуэй, чтобы строчить свои шедевры за столиком кафе, мне нужно уединенное убежище. Что? Писателю не обязательно быть мизантропом? Вот с этим у меня промашка, конечно.
(Эх, почти уже научилась врать. Я не мизантроп, а только притворяюсь! Трепетно люблю даже тех, кого поругиваю.)