Страница 31 из 52
Он жил неподалеку от метро, и обедать мы отправились на флэт. Я уже понимала, чем кончится этот экспириенс, и бредущий по моим следам бывший любовник тоже все прекрасно осознавал. Однако остановиться он не мог, видимо надеялся, что в последний момент я передумаю и вернусь в его объятия.
Он не ошибался: с каждым шагом мое желание побыть б…дью с первым встречным уменьшалось.
Но меня поманили кроликом, якобы приготовленным его мамой-старушкой.
Кроликов я обожаю с детства. Вкус тушенного в сметане с морковкой и луком (без специй — ни в коем случае! — чтобы не испортить чудесный букет) кролика вызывает у меня чувства, близкие к влюбленности. Он сладок, нежен и непостижим в своем очаровании, он пьянящ и увлекателен, он таит в себе чудеса и загадки. Разгадав эти загадки, можно узнать все глупости вроде смысла жизни, которые кажутся доступными в позднем пубертате, смешными в молодости, грустными в зрелости и окончательно потерянными для понимания в старости.
Да, кролики постигли смысл жизни сами и готовы поделиться тайным откровением с любым, кто подаст специальный запрос на эту тему. К сожалению, мысль постичь загадки мироздания за счет убиенного кролика далеко не каждому человеку представляется высокоморальной. Я неоднократно слышала: некоторые люди (особенно же люди-дамы) говорят о гуманности, не позволяющей им поедать кроликов даже затем, чтобы разгадать смысл жизни. Мол, как можно есть их, малюток? Как? Они такие малюсенькие, пушистые!
Впрочем, о какой гуманности идет речь? Ведь мы говорим о кроликах!
Кролики — это такие шерстяные грызуны, их не стоит бросать в терновый куст. Шубки из них плоховаты, но вот мясо… Ох, сейчас я спою еще одну серенаду крольчатине.
Хотя… Припоминаю, в одном модном фильме женщина страстно заявила, обращаясь к мужу:
— Я люблю тебя, Роджер! Я люблю тебя так сильно, как только женщина может любить кролика!
И это вполне типичная картина (при всей абсурдности и дешевеньком юморе первоисточника) — многие дамочки воспринимают своих мужчин и детей как кроликов. Некоторые — как зайчиков, что, в сущности, почти одно и то же.
— Зайчик мой! — восклицает красотка, с обожанием глядя на своего стодвадцатикилограммового любовника. — Зайчик мой!
Потому такие дамы и не едят тех кроликов, от которых я млею, когда они в сметане.
Людоедство ведь получается, не иначе. Негуманно!
Свежеиспеченный, но уже давно утративший первую свежесть ухажер привел меня в пустую квартиру. Мама, которая якобы дожидалась нас, чтобы накормить обедом, «ушла в магазин». Квартирка оказалась маленькой, и никаких следов мамы там не наблюдалось. Одна из комнат была завалена бумагами, журналами, книгами, уставлена стеллажами с кассетами и скомканными рубашками в клеточку.
На самом поэте Сереже, когда он стащил грязноватый плащ, тоже оказалось клетчатое великолепие.
— Ковбойки — моя слабость, — провозгласил поэт. — И женщины тоже! А еще стихи, конечно.
Мне понравился мир его увлечений, не стану врать.
Кролик оказался неплохим, хотя и не блестящим. Сережина мама натерла зверька кориандром, что весьма испортило вкус мяса. Да и подливка была жидковата. А гарнир — гречка — на мой взгляд, не слишком подходил к основному блюду по тональности.
Но пришлось есть то, что дали.
Я медленно ела остывшего кролика, запивая его вчерашним чаем, а Сережа читал стихи. В каждом втором рифмовались «розы-морозы» или «любовь-кровь». Ямбы постоянно сменялись хореями, а то и амфибрахиями. Пожалуй, настолько ужасные стихи мне не попадались даже в самоизданных книжечках провинциальных поэтов. Разве что на стихире… И то подозреваю, что роль всех стихирных гениев исполняет сам Сережа.
Он ведь поэт-то известный, я потом узнала. Когда Лешка был грудником, мы с ним по утрам смотрели канал М-1, передачу с Гордоном, который саркастично курил в студии и позволял юным коллегам и поклонникам самовыражаться. Они и самовыражались, причем порой весьма причудливо. А еще в прямой эфир постоянно приходили «позвездить» какие-то невразумительные неврастеники. Нет, в студию их не пускали, хвала небесам и великому Гордону, но вот на улице в микрофон поорать разрешали. Вот там я и увидела Сережу снова: мой мимолетный знакомец декламировал стихи, скромно представившись:
— Я — поэт известный, хотя и непризнанный. Зато народный. Народный известный поэт! Я!
Но в тот неудачный для Сережи день я даже и не догадывалась об его известности.
Я слушала стихи и с каждой минутой все яснее осознавала: «Надо бежать. Немедленно. Пока он не перешел к песням». Как в воду глядела! Сережа принес красный пузатый магнитофон и включил для меня песню под названием «Золотая осень». Я приготовилась пустить слезу умиления, но меня опередили.
— Лена, я хочу сделать тебе предложение! — строго сказал вдруг Сережа, промокнув клетчатым платком внезапно помокревшие глаза.
«Допрыгалась, деточка, — подумалось мне. — А главное, ведь снова допрыгалась. Одни сумасшедшие кругом, а я выбираю именно их! Что делать-то?» Да, преследующий меня бывшенький тоже постоянно делал мне предложение. Жениться хотел. И никакие разумные аргументы (я не люблю тебя, мы знакомы всего четыре месяца, мы бедные, нам негде жить, мы слишком молоды для этого, да что ты чушь несешь?) его не останавливали.
Впрочем, сейчас я вспоминаю период жизни как весьма приятный. Больше никогда меня не звали замуж по два-три раза ежедневно в течение месяца. Да и вообще не звали, если уж честно. Видимо, тот негативный опыт сказался: доводить отношения до предложения руки и сердца мне страшновато.
Но у народного поэта Сережи было совсем другое дело ко мне.
— У меня, — сообщил он, всхлипнув, — уже два месяца не было женщины.
— Сочувствую! — ответила я, едва удержавшись от кокетливого сообщения, что, мол, у меня тоже почти два месяца никого. Ни женщин, ни мужчин. А до того, не считая десятка страстных недель, девятнадцать лет воздержания. Трагедия какая!
— Я предлагаю тебе просто заняться любовью! — продолжал Сережа, хватая меня за руку. — Мы взрослые люди, мне тридцать шесть лет, и я смогу тебя удовлетворить, не бойся!
— Я и не боюсь.
— Я же вижу, что ты боишься! Чего ты боишься?
Я пожала плечами. В тот момент бояться было уже нечего. Разве что отвергнутого поклонника, наверняка караулившего меня в подъезде.
— А, ты боишься венерических заболеваний! Или беременности! — догадался поэт. — Так у меня презервативы есть. Пойдем покажу!