Придуманная женщина

Мне нравилось думать о них, играть в них, общаться с ними, порой целовать бледного юношу Рауля и его рыжеволосую Гастон. Я была с ними, когда мыла посуду и делала прочую работу по дому (о, как я тогда любила эти хозяйственные тяготы, которые не требовали для привлечения мозг, но отнимали много времени), когда гуляла в одиночестве (к чему мне подруги, которые треплются о прокладках и губной помаде, когда у меня есть Гастон, свежая и прекрасная без всякой косметики?), долгие часы без сна (едва ли не единственное время в моей жизни, когда бессонница воспринималась как благо)… Порой времени на моих вымышленных приятелей не хватало, и тогда я прогуливала уроки и шла куда-нибудь помечтать о приключениях Рауля.

Иногда я думала, что неплохо бы все это записать. Но тут же вставал вопрос: а зачем? У других есть Дюма, есть множество его подражателей, и вряд ли кого-то, кроме меня, заинтересует идеальный герой, которого я выдумала для себя. Трепетный, нежный, женоподобный, но бесстрашный, влюбленный в своего герцога и мальчикоподобную Гастон (а имечко-то — мужское!). Кому он нужен, кроме меня?

Ответ находился быстро: никому.

Потому ребятки продолжали занимать все мое свободное время, и только я знала об их существовании.

Когда я пару лет назад рассказала об этом маме, она была потрясена. Ей казалось, что мой отстраненный вид и не слишком активное присутствие в этом мире объясняются влюбленностью в настоящих людей, а не в героев, которых я же сама и выдумала.

От них почти не осталось следов. Но я не боялась забывать своих героев, а для других сохранять их не имело смысла. Потому материальные приметы, свидетельствующие о существовании Рауля и Гастон, почти незримы. Несколько коротких рассказиков, записанных на клочках бумаге, парочка стихотворений Гастон (конечно, она писала стихи! Весьма идиотские, следует признать), синопсис романа об их детях (стоит ли говорить, что дочурка Гастон и Рауля, Коринна, одевалась в мужские шмотки и, по примеру матери, выручала своего возлюбленного из любых передряг) и рисунок. Генеалогическое древо, подробное настолько, насколько позволили четыре листка из альбома, склеенные скотчем. И добрая память, конечно.

Но все эти артефакты — исключительно мои. Я не стану их показывать даже самым близким друзьям. И не потому, что не доверяю им.

Просто я уверена, что это никому не может быть интересным. Пожелтевшие листочки, изрисованные именами Гастон и Рауля, пошлейшие стихи… Они похожи на первое мое платьице, которое мама хранит уже почти тридцать лет. Малюсенькое голубое платье в тюльпанах, сшитое, когда мне не было еще и года. Оно вызывает слезы умиления у мамы и бабушки, смешит меня, но остальные — те, кому теоретически можно предъявить это сокровище, — либо пожмут плечами, либо почувствуют что-то, отличное от канонического, исключительно нашего варианта реакции. И нам с мамой это будет неприятно.

Записывать тексты я начала, когда мне показалось, что это будет кому-то полезно или интересно. Рауль — моя первая любовь, и он навеки со мной. А вот то, что появляется на бумаге, — это уже только для других. И хочется сделать этот выдуманный мир максимально интересным.

Да, я пишу о том, о чем хорошо знаю или представляю. О том, что пережила — в реальности ли или в собственных фантазиях. Мне хочется поделиться этим с окружающим миром.

И я взываю к благосклонности читающих мои бредни. Надеюсь, мой несостоявшийся роман будет интересен миру, и мне удастся совместить в одном тексте две несовместимые на первый взгляд темы — болезнь ребенка и влюбленность в не-под-хо-дя-щу-ю женщину.

Это и есть последнее — и главное! — препятствие для легкого рождения этого романа.

Сочетать несочетаемое трудно и порой больно.

А делать это органично и вовсе почти невозможно. Гораздо проще играть в романтический слэш.

Но я попытаюсь, раз уже написано столько страниц, то мне не остается ничего, кроме как продолжать.

Увы, длинные вступления давно уже вышли из моды (предвижу угрозы от редактора! Тем более это уже вторая серия предисловия!), и хотя мне хочется еще покрасоваться и пококетничать — ах, я умею философствовать, и иногда делаю это красиво! — пожалуй, начну рассказ о Мариам.

Обещаю счастливый финал. Мне нравятся хеппи-энды, хотя и считается, что в серьезном произведении все должно заканчиваться трагично. Главные герои либо умирают, либо понимают тщетность своих надежд на лучшее, либо уезжают в Тибет за новым знанием, бросив на произвол судьбы несколько несовершеннолетних ребятишек.

Не понимаю, признаться, чего в этом хорошего. Мир вокруг и без того несовершенен, а своими трагедиями мы делаем его и вовсе эсхатологичным. Возможно, печальный исход заставит кого-то задуматься и изменить собственную жизнь. Но вероятнее всего, ими окажутся люди, которые и без того постоянно рефлексируют и спасают человечество.

Мариам мне почти приснилась, а потому у наших отношений не мог быть печальный финал.

Точнее, у отношений не могло быть конца вовсе, поскольку мы благополучно пропустили и начало, и все прочие части традиционного романа.

Наш с ней роман не мог бы состояться, даже если бы изменились почти все начальные условия.

Мы с Мариам принадлежим к разным культурам, а возможно, и к разным вселенным. По крайней мере, мне иногда так казалось, когда я смотрела в ее темные странные глаза.

Передо мной инопланетянка. Человек из далекого космоса. На земле такие не живут! Разве что можно предположить, что они появятся через тысячелетия эволюции. Такие, как Мариам: идеальные и гармоничные.

Забавно, что эти характеристики относились не к внутреннему миру Мариам, оставшемуся для меня загадкой, — возлюбленная редко приподнимала край плотного покрывала, скрывающего мысли и чаяния, а к ее внешности.

Других таких красавиц на свете нет, как бы ни банально это звучало.

Но я не сумею описать ее. В русском языке — да и в любом другом тоже! — нет слов, способных передать глубину и мудрость взгляда этой женщины, пластичность ее тонких рук, мимолетную игру эмоций на лице, почти незаметную, такую, что, уловив усмешку или грусть в глазах Мариам, я не верила в ее реальность. Казалось, что передо мной сфинкс или Мона Лиза: существо одновременно совершенно неподвижное, нарисованное маслом или изваянное в камне, но живое и способное глубоко чувствовать.

Мариам казалась неправдоподобной даже в самых обыденных вещах.