Страница 2 из 52
Еще один способ описания детских страданий заключается в бесконечном сюсюканье и демонстративных попытках вызвать у читателя жалость. Ах, бедненький-несчастненький мой малипусенька, как же у него болят ручки-ножки — и даже глазик! — у кровиночки ненаглядной! Скорее рыдайте вместе со мной, если у вас есть душа и сердце! Мучили, мучили маленького! Но в конце концов, все стало хорошо-хорошо, загляденье, лепота! Плачем все хором — теперь уже от счастья!
При всей моей любви к хеппи-эндам — в литературе и в жизни — подобная манера спекулировать на этой теме кажется мне непристойной. Эти сюси-пуси способны растрогать только человека с сильной эмоциональной восприимчивостью и не слишком высоким интеллектом.
Иногда мне кажется, что любой подробный рассказ о болезнях — однозначное зло. Меня обвинят в аморальности, но я считаю: чем больше людей узнает о чьей-либо болезни, тем больше этой болезни станет в мире. Симулякры порождают Всадников апокалипсиса. Едва выношу врачей, с упоением рассказывающих о своей работе, а уж тех, кто пишет книги о своей профессии, лишала бы дара речи, окажись у меня такая власть.
Возможно, меня бы тоже следовало ударить по голове за то, что я решилась поведать миру о лимфангиоме Лешки. Успокаивает, что эту книгу не прочтут миллионы и миллиарды людей — не те сейчас тиражи! — а потому ее разрушительная сила не слишком велика. Да и лимфангиома — штука неприятная, но не смертельная. Вот в живом журнале и прочих блогах постоянно о раке пишут во всех подробностях, приводя в ужас ипохондриков вроде меня. Я стараюсь не читать подобные заметки, чтобы не провоцировать свой безумный страх перед онкологией, но иногда натыкаюсь на какой-нибудь очередной дневник работника хосписа или умирающего от меланомы отважного человека, который цепляется за жизнь и сообщает миру о каждом своем шаге: «Я смог! И вы сможете!» — и тогда прощай, спокойствие. И здравствуй, дотошное выискивание симптомов и тягостные раздумья: «А я? А я смогу? Я же слабая! Я стану рыдать и готовиться к смерти!»
Признаюсь, я боялась, да и по сей день боюсь рецидива Лешкиной болячки. Этот страх порой угнетает меня, лишает сил и спокойствия, не дает спать ночами. Конечно же как только я принимаюсь думать о наших филатовских приключениях, мне чудится, что эта хаотичная карусель вот-вот завертится снова.
Утешаюсь я одним: количество моих фобий не поддается исчислению. Я боюсь десятков, если не сотен вещей и ситуаций.
И большинство из них лишает меня сна.
Одной больше, одной меньше…
В данный момент я боюсь еще и того, что написанный мной текст не будет никому интересен, то есть я пишу его лишь для себя — в психотерапевтических либо самолюбовательных целях. Вроде как, изливаясь на бумагу, изживаю неприятные воспоминания. Но в таком случае и приятные тоже.
Но… творчество «для себя самой» меня никогда не привлекало. Однажды я смогла сформулировать это внятно: я и сама знаю то, что могу написать. Никакое вдохновение либо полет мысли, никакой эзотерический экскурс в глубь себя или в другие миры не расширит мое сознание (кстати, и знание тоже!) настолько, чтобы я обнаружила в собственном тексте нечто новое и полезное для себя. Я его знаю вдоль и поперек, ведь записываю текст я лишь тогда, когда он вдоволь порезвился в моей голове, покатался с горок, попрыгал с трамплинов, поел вкусных пирожных, отдохнул после многочисленных приключений… Некоторые тексты живут во мне годами!
Я начала придумывать бесконечные истории лет в двенадцать. Поначалу это были романтические продолжения романов Дюма или Вальтера Скотта, а то и вовсе сиквелы «Рабыни Изауры». Потом, когда граф де Ла Моль окончательно удалился в мир иной, а Изаура стала прабабушкой, в моих сказочках появились «оригинальные» герои. Конечно, они почти ничем не отличались от любимых Атосов и рыцарей Айвенго, но, по крайней мере, я дарила им имена и интересные судьбы.
Впрочем, повзрослев и принявшись за серьезную литературу, я осознала, что мои первые герои были шаблонны и карикатурны. Все женщины как одна — рыжеволосые красавицы (о, как я мечтала стать одной из них!), все мужчины… Вот тут у меня слегка нестандартно получалось. Нетрадиционно. Несмотря на наличие горячо любимых рыжеволосых красавиц, бледные юноши веками хранили верность своим сюзеренам. Кажется, без этого мотива у меня ни одного сюжета не было. Каждый мой герой рано или поздно целовал свою женушку или невесту и шел совершать подвиги во имя своего господина, которому был беззаветно предан.
Я не описывала интимности между мужчинами, но, черт возьми, когда я думала об отношениях какого-нибудь очередного Рауля Хрю и герцога Шарля де Ляля, внизу живота делалось горячо. Ах нет, невинная девочка не догадывалась из-за чего, но никогда не отступала от этого направления.
Да-да, я всегда была последовательна. Рыжеволосые красавицы из моих бесконечных историй всегда отличались экстерьером и поведением в стиле унисекс. Порой носили короткие стрижки или прятали роскошные шевелюры под шляпы, наряжались в мужскую одежду и — если этого требовал сюжет — шли на войну вслед за своими избранниками. Я штамповала «Гусарские баллады» одну за другой, но это было весело и приятно.
А как бы иначе размножались герои-мужчины? Им надо было видеть в боевых подругах парней, а иначе старинные благородные рода остались бы без наследников.
Позже я узнала, что такой тип литературы очень популярен у юных девиц, он называется слэш. Вот только многие авторы не ограничиваются лишь намеками на интимную близость между героями.
А я была еще девственницей, когда увлеклась слэшем, потому секс описывать остерегалась: не стоит болтать о том, в чем ничего не смыслишь.
Однако все мои чудесные, волнительные, полные тайн и приключений слэш-истории остались во мне. Порой их герои жили очень напряженной жизнью, порой засыпали на недели, хотя последнее случалось крайне редко.