Наследница пустоты

— Им точно достаточно? — с сомнением спросила Ольга, глядя на это.

— Абсолютно, — отозвалась Воля. — Зажор для борзых опасен. Особенно для щенков. Смотреть нужно не на количество корма в мисках, а на состояние самих собак. У нас они крепкие, упитанные, спина гладкая, позвонки и рёбра не торчат. Значит, ты всё делаешь правильно.

— Мне кажется, они готовы съесть ещё столько же.

— Конечно, готовы. И ещё три раза по столько. У здоровых щенков отменный аппетит. Но если пойдёшь у них на поводу, то вырастишь рыхлых собак, у которых в год начнутся проблемы с суставами. Оно тебе надо?

— Нет.

— Вот и не ной. А теперь снова на улицу. Ненадолго. Иначе у нас образуются лужи.

Ольга закатила глаза, но спорить не стала. Открыла дверь в мыльню. Пустота, доев свою порцию, как раз вылизывала миску. Щенки, проскочив мимо хозяйки, мгновенно набросились на неё — на всякий случай, вдруг там осталось хоть что-то. Они так резво пихали её носами, что медная миска с громким лязгом покатилась по каменному полу.

— Вот ведь комедианты, — проворчала Ольга, поднимая миску и ставя её на полку повыше.

— Борзые, — Воля явно улыбнулась. — Охотники. Воспитать их непросто. Сами всегда найдут способ себя развлечь, но он тебе наверняка не понравится.

Ольга распахнула дверь на улицу. Солнце уже поднялось, роса почти сошла, но воздух был всё ещё свежий. Щенки выкатились наружу, и через мгновение оба уже носились по траве, взбрыкивая длинными лапами, как молодые жеребята.

Пустота неторопливо вышла следом, оглядела двор и улеглась в тени у стены, вытянув лапы.

Ольга осталась на пороге, глядя на собак. Впервые за эти недели ей вдруг показалось, что всё идёт правильно. Это и есть её жизнь. Настоящая. Этой мысли она улыбнулась и пошла в дом мыть руки и наконец-то завтракать. Яичница давно остыла. И кофе, наверное, тоже.

Вернувшись на кухню, пододвинула табурет к столу и села. Поковыряла яичницу вилкой, вздохнула и потянулась за кофе. Тот тоже был уже едва тёплым. Сделала первый глоток, кисло поморщилась.

— Невкусно, — признала она.

— Такова наша жизнь… — невесело фыркнула Воля.

Ольга отставила чашку и повернулась к окну. Оно выходило на западную сторону, на кипарисовую рощу, на усадьбу Лазарева. Вчерашняя ночь неожиданно встала перед глазами: костёр, руины, две собаки, чёрная и белая, танцующие в лунном свете. И человек, из тени которого выполз огромный полупрозрачный змей.

Она вдруг поняла, что думает о Романе. О том, как он улыбнулся ей на прощание. О том, как легко отдал куртку. О том, как назвал её Олегом.

— Земля круглая, мир не так уж велик, — прошептала Ольга.

— Что? — не поняла Воля.

— Ничего. Вспомнила.

Она взяла чашку с остывшим кофе, встала, подошла к окну и замерла.

На лужайке перед домом Лазарева происходило что-то странное. Целая толпа женщин — она помнила их по прибытию на остров: няньки, служанки, гувернантки, — высыпала на круглую площадку. Они суетились, перекрикивались, передавали друг другу что-то воздушное, розовое, в кружевах. Ребёнок.

Ольга прижалась лбом к прохладному стеклу, вглядываясь.

Малышка была совсем крошечная. Месяцев семь или восемь. Она сидела на руках у одной из женщин, потом её передали другой, третьей. Ребёнок крутил головой, взмахивал пухлыми ручками, но не плакал. Ветер трепал светлые кудряшки, выбивавшиеся из-под чепчика. Ольга невольно улыбнулась: до чего же хорошенькая. Розовые рюши, маленькие ботиночки. Настоящая куколка.

— Ого, — произнесла Воля. — А вот и наследница подрастает.

— Ты о ком?

— О Лазареве, конечно. Соседе твоём. Смотри, как её нарядили. Это ж не гуляние, а целый парад.

Ольга снова перевела взгляд в окно.

— Они её совсем замучили, — проворчала Воля.

Ольга пригляделась. Малышка действительно закапризничала. Она выгибалась, отворачивалась, и Ольге было видно, как она трёт кулачками глаза.

— Устала, — тихо произнесла Воля. — А эти дуры не понимают. Им бы только хозяину показать, как они усердно занимаются ребёнком.

Женщины засуетились, но ребёнок расплакался ещё горше.

В этот момент на крыльцо вышел мужчина.

Высокий, темноволосый, в чёрном сюртуке. Он остановился на ступенях, окинул взглядом женщин и что-то резко произнёс. Голоса мгновенно стихли. Няньки замерли, присели и растопырились, будто стая перепуганных гусынь. Та, что держала ребёнка, торопливо шагнула вперёд и протянула ему девочку.

Мужчина слетел по ступеням крыльца, медленно наклонился, подхватил девочку на руки, осторожно поправил её розовый чепчик, заправил за ушко спираль светлых волос. Малышка тут же затихла и, доверчиво прижавшись к широкому мужскому плечу, принялась крохотными пальчиками теребить отворот сюртука.

Ольга стояла у окна, сжимая кружку с остывшим кофе, и не могла отвести взгляд.

Этот жест. Этот наклон головы. Эта обтянутая странной перчаткой широкая ладонь на детской спинке.

Пальцы её сами собой разжались. Кружка качнулась, и холодный кофе плеснул на подоконник. Ольга его не почувствовала.

— Оль, — тихо позвала Воля.

— Я вижу, — прошептала она.

— Это ведь…

— Да.

Она всё ещё смотрела в окно, хотя мужчина с ребёнком на руках уже поднялся на крыльцо и скрылся в доме. Следом за ним, притихшие, потянулись женщины. Лужайка опустела.

Ольга не двигалась.

— Вот и славно, — негромко произнесла Воля после долгой паузы. — Домучивай завтрак и собирайся.

— Куда? — Ольга всё-таки отмерла и, рвано вдохнув, отхлебнула остывший кофе. Он был горьким. — И зачем?

— В горы, конечно. За золотом.

⤟⤛⇜⥈⇝⤜⤠

Глава 28

Эпилог

Кабинет был слишком большим.

Ремеслав Лазарев стоял посреди него, засунув руки в карманы, и смотрел на почтовую шкатулку. Большая, серебряная, с гербовой гравировкой. Вещь, достойная владетельного князя.

Он ненавидел её.

Висевшая в воздухе над столом шкатулка гудела, дрожала и плевалась бумагами через узкую щель на боку. В конце концов тяжёлая крышка откинулась, и на полированную столешницу разом вывалилась куча писем, газет, каких-то пакетов. Рем поморщился, поймал всё ещё висевшую над столом шкатулку и швырнул её в кресло.

Зачем? Потому что бесила. Та глухо стукнула крышкой и замолчала.