Страница 4 из 73
— Вот так, — одобрила невидимка. — Теперь волосы.
— Что — волосы?
— Режем к чёртовой матери. У тебя ножницы есть?
— Ты с ума сошла.
— Ничуть. Посмотри на себя, нечёсаная княгиня. Ты не можешь за ними нормально ухаживать. Режь.
— Это всё, что осталось от прежней меня, — прошептала княгиня.
— Тем более резать и сжечь. Избавляйся от прошлого.
Ольга долго стояла, глядя на расплывчатое отражение. Длинные, крупно вьющиеся, очень светлые пряди — статью и мастью дочь пошла в отца. Гарик же родился точной копией матери: невысокий и смуглый, чернявый, он с раннего детства дразнил её куклой. Кукла и есть… Только глаза у них были похожи, карие, тёмные.
— Давай, козочка, — подселенка не унималась. — Я жду.
И княгиня взяла со стола старый охотничий нож. Ножниц у неё не было. Пальцами подняла прядь волос и зажмурилась. Руки крупно дрожали.
Раз.
Прядь упала на пол. Ничего не случилось. Гром не грянул, потолок не обрушился.
Ещё прядь. И ещё.
Нож был всё-таки туповат, волосы очень густые и непослушные. Они падали на пол, на плечи, липли к ткани рубахи. Её прошлое светлым ворохом покрывало глиняный пол.
Подселенка ей не мешала. Умеет она промолчать, когда нужно. Не подгоняла, не комментировала, терпеливо ждала.
Сколько времени это длилось? Ольга не знала, часов в доме не было. Но когда всё закончилось, из мутного оконного стекла на неё посмотрел очень худенький, большеглазый мальчишка лет шестнадцати. Светлые волосы неровными прядями падали на скулы и на лоб, открывали длинную, тонкую шею. Только губы по-девичьи пухлые. Но в мужском платье кто станет вглядываться в неё?
Ольга медленно провела ладонью по голове. Ощущение было странным, пугающим. Шее холодно, уши мёрзнут.
— Ну… — задумчиво произнесла подселенка. — Даже лучше, чем я ожидала. Волосы в печку закинь и пошли уже, козочка. У нас дела.
Хорошо это, когда есть дела. Раньше Ольга и не подозревала, насколько…
Старый сад был прекрасен. Майское буйство обрушилось хаосом цвета и запахов. Сирень, сладкий ранний жасмин, пряный тимьян, дурманящий ландыш. Ветви яблонь как снегом покрыты цветами. Вымощенная кирпичом дорожка, заросшая почти полностью, витиевато петляла среди буйства зелени.
Ольга шла, то и дело цепляясь ногами о корни. Новая одежда сидела иначе, чем привычное платье: ткань по-другому ложилась на плечи, штанины липли к босым ногам, длинные рукава презабавно болтались. Но идти было легче. Она и не знала, что значит ходить без тяжёлого подола, волочащегося по земле.
— Никак не привыкну, — сказала она вслух.
— Помалкивай, козочка. Если не хочешь прослыть сумасшедшей.
— Здесь нет никого.
— К этому тоже привыкнуть легко.
Сад медленно расступился, и они вышли к старой липовой аллее. Или она? Ольга с трудом уже представляла себя в одиночестве, без язвительной, но решительной подселенки. Действительно, ко всему привыкаешь.
Огромные липы так разрослись, что их ветви сплелись над дорожкой, образуя зелёный тоннель. Сквозь листву пробивались солнечные лучи, и земля под ногами казалась усыпанной золотыми монетами.
А ведь внутренняя Ольга Волынская тоже смотрела на всё это её глазами.
— Здесь красиво, — произнесла она задумчиво. — Очень красиво.
— Да, — согласилась княгиня.
— И всё так цветёт…
— Круглый год.
— Магия?
— Наверное, — Ольга пожала плечами. — Я не знаю точно. На островах Волынских всегда всё цветёт и плодоносит. Местные жители говорят, что это древнее благословение рода. Если старая ветвь полностью вымрет, то и оно тоже закончится.
— Похоже, этому твоему Мещерякову нужен исправно функционирующий рай, — мрачно резюмировала подселенка. — А для этого ему нужна ты.
— И не только ему. Не хочу сейчас говорить об этом.
— Как скажешь, козочка, — покладисто согласилась её собеседница. — Будет желание — всех соседей обсудим.
В торце липовой аллеи возвышалась высокая каменная стена, щедро увитая клематисами и плющом. А перед стеной на дорожке стояла старуха.
Маленькая, горбатая и совершенно седая. Узловатыми пальцами она крепко сжимала резную ручку тяжёлой клюки. Подёрнутые бельмами глаза смотрели куда-то… поверх головы юной Волынской.
— Это Федора Лукитишна, — прошептала тихонечко Ольга. — Наша с Гариком няня. Она нянчила ещё моего отца.
— Сколько же ей лет?
— Я не знаю. — добавила уже мысленно. — Наверное, сто, может больше. Мне кажется, она вечная.
Старуха медленно повела носом. Тонкие, хищные ноздри дрогнули, и она чуть склонила голову к плечу.
— Оленька, — произнесла она неожиданно низко и внятно. — Подойди ко мне.
Ни мгновения не колеблясь, Ольга подошла к ней.
— Ближе, — велела старуха. — Ухо дай.
Княгиня послушно склонилась. От старухи пахнуло ладаном. Сухие, тёплые пальцы коснулись плеча невесомо, едва ощутимо, и тёплые губы шепнули беззвучно:
— Пустота щенится. Издохла почти. Иди скорей.
Княгиня в ужасе отшатнулась.
— Пустота… — прошептала она. — Это наша последняя теневая сука… Я не знаю, что делать! Меня никогда не учили!
— Я зато знаю. — Подселенка, похоже, обрадовалась. — Топай, козочка, побыстрей. Разберёмся…
Псарни стояли в руинах.
Полуразрушенные каменные стены, увитые плющом так густо, что камней почти не было видно. Крыша совсем провалилась. На куче соломы в переднем углу лежала собака. Борзая.
Кипенно-белая, и судя по виду — очень старая.
Дуги рёбер на впалых боках, выпуклый гребень хребта с распухшими суставами. Дышала она тяжело, с громким хрипом вываливая язык. Глаза были полузакрыты, но, завидев княгиню, старая сука вяло пошевелила хвостом. Узнала. Отлично.
— Сколько лет ей? — спросила невидимая Волынская тоном, в котором отчётливо прозвучала плохо сдерживаемая злость.
— Пятнадцать, — прошептала княгиня. — Может, больше. Это отцовская…
— Кто вообще вяжет сук в таком возрасте⁈
— Они сами! — княгиня вскинулась, защищаясь. — Теневые борзые — не обычные собаки. Мы не решаем…
— И плодите выборзков, — перебила её подселенка. — Сколько она уже здесь?
— Не знаю.
— Ну так спроси, не нервируй меня!
— Лукитишна, сколько она здесь?
Возникшая чудом у них за спиной старуха тут же отозвалась: