Страница 3 из 73
Она замолчала, а молодая княгиня сидела, слепо глядя в мутное стекло единственного оконца, и переваривала услышанное.
— Вообще-то я по первому образованию провизор. Потом как-то так получилось, что стала кинологом.
— Кем?
— Долгие годы держала большой питомник. Без ложной скромности скажу — знаменитый питомник. Разводила собак. Так что я тебе пригожусь, не сомневайся. Всё остальное уже совершенно не важно. Поверь.
Собаки.
Княгиня выдохнула. Не просто какой-то там дух, а бридер. Если, конечно, не врёт. Или просто усталая женщина, которая умерла там, у себя, и зачем-то попала сюда.
— А я просто девица, — произнесла она снова вслух и голос её неожиданно дрогнул. Подселенка понятливо хмыкнула, но промолчала. — Родители умерли три года назад. Сразу оба, от снежной горячки. Столичный наш дом быстро продали за долги, и мы с братом уехали сюда, в Киммерию. Остров Пантика, — место, с которого началась история возрождения Волынских. Гарик был почему-то уверен, что сможет найти здесь сокровища… — она горько усмехнулась. — Руин здесь полно, это правда. Но ничего мы, конечно же, не нашли. — Сморщившись, отхлебнула из кружки. — Гарик уехал потом. А я осталась. Здесь же собаки. Меня уговаривал бросить всё и… до сих пор уговаривает. Содержание своё шлёт каждый месяц, я на него и живу. Он умный, смелый, очень талантливый маг, а я… — Она замолчала, разглядывая дно кружки. — Я вот. Пустышка. Ещё и заболела. Едва не померла. Сегодня в первый раз встала.
— И ешь голые сухари, запивая водой.
— Ничего больше нет.
— Разберёмся.
Княгиня вскинула голову:
— Ты так спокойно говоришь…
— А мне-то чего волноваться? — хмыкнула внутренняя Ольга. — Кстати, думаю, что к тебе меня подселили специально. Я кое-что слышала краем сознания. Пытались так вылечить, укрепив дух. А вышло… что вышло.
Выдержав долгую паузу, она снова продолжила, уже презадумчивым тоном:
— Волынские… расскажи мне о вас. Интересно, насколько пересекаются… А, всё равно ты не поймёшь. Излагай всё, что знаешь.
Княгиня кивнула и вдруг осознала, что кивает она пустоте.
— Наш род — старшая ветвь дома Волынских, давшая некогда клятву не претендовать на престол. Императорский дом — наши дальние родственники.
— Ого, даже так? Лысые ежики, как интересно.
— Да, — прошептала княгиня.
Внутренняя Ольга ей весело хмыкнула:
— Прикольно. Сама того не зная, я точно попала в цель.
— При… что?
— Когда этому… Борису… сказала, что забуду о гордости, — подселенка вдруг фыркнула. — И приму свои меры. Очень надеюсь, что он верно понял меня. Так, как нужно.
— Ну да… Тоже надеюсь.
— Кстати, а почему родственница самого Императора жрёт сухари, запивая водой?
— Он забыл о нас. Или надеется, что мы наконец все вымрем, и они останутся единственными Волынскими. — Княгиня пожала плечами. — Как видишь, почти получилось. Остался один только Гарик. И я.
— А прямо просить его о помощи вам, конечно же, гордость не позволяет, булгаковские персонажи?
Княгиня в ответ сразу вскинулась, сердито сверкнув тёмными глазами:
— Волынские не Булгаковы никакие! И мы никого никогда не просили!
Подселенка расхохоталась в ответ.
— Козочка, гордость — великая роскошь, и её не закусывают прелыми сухарями. Но ладно, об этом потом. Ты поела? Давай одевайся, покажешь мне весь свой актив.
Всё ещё кипя от возмущения, Ольга медленно поднялась из-за стола и, покачиваясь, поползла к сундуку. С огромным трудом опрокинув тяжёлую крышку, достала порядком помятое платье. Шёлковое, тёмно-синее, самого строгого кроя, с длинной шнуровкой на спине.
— Это мамино, — вслух зачем-то произнесла и сама себя устыдилась.
Подселенка деликатно промолчала.
С огромным трудом, путаясь в юбках и рукавах, Ольга всё-таки натянула платье и попыталась зашнуроваться. Пальцы беспомощно скользили по шнуркам. Она долго пыхтела, кусала потрескавшиеся губы, вертелась перед мутным стеклом, но ничегошеньки не выходило.
— Оно было зачаровано, — едва не расплакавшись, выдохнула она наконец. — Раньше само затягивалось. А теперь… сила в нём кончилась. И я… я ничего не могу.
Подселенка Ольга молчала так долго, что княгиня занервничала.
— Ты там где?
— Врёшь ты всё, козочка.
— Что⁈
— Сил в тебе — целое море. Я его отлично вижу. — Тон голоса неожиданно похолодел. — Только ты почему-то стоишь на другом его берегу и усиленно делаешь вид, что не знаешь о нём. Бросай это платье.
Княгиня схватилась за юбку.
— У меня ничего больше нет!
— Не кричи на меня, проигравшая бой с кринолином. В твоём сундуке лежат распрекрасные штаны. И рубашки вон, и жилет. Тебе они явно впору, примерь.
— Это вещи Гавриила! — щёки княгини вдруг вспыхнули. — Мужские! Я не могу!
— Можешь, козочка, можешь. — Тон голоса снова стал непреклонным. — И не вздумай рыдать, ненавижу такое. Лучше вспомни о том, как смотрел на тебя этот… индюк. А если завтра явится другой? Девица всегда уязвима. А будешь выглядеть как мальчишка — все мимо пройдут. Разве что подзатыльник отвесят.
— Это неприлично! — тихо пискнула Ольга. — Я же… Волынская!
— Переживёшь, — очень холодно возразила беззвучная собеседница. — Я ведь тоже Волынская, и ничего, не жужжу. Княгиня немытая, ты в стекло на себя посмотри.
Ольга послушно перевела взгляд на окно. На старой шелковице в этом году будет множество ягод…
— На себя, я сказала!
Разглядывать тощую фигуру в мутном отражении оказалось занятием… неприятным. Спутанные белые космы ниже пояса — предмет зависти тех немногих подружек, которые были у юной княжны. В гимназию болезненную Оленьку родители не отпустили, и с ней занимались домашние учителя… Бледное, осунувшееся лицо, заострившийся нос, синяки под запавшими глазами… И дурацкое платье, в котором она так нелепо застряла.
— Это твоя реальность, — внятно произнесла подселенка. — И с этим мы будем работать. Раздевайся.
Закусив губу, Ольга молча стянула несчастное платье через ноги и, швырнув его на кровать, достала из сундука вещи Гарика.
Штаны оказались широковаты, льняная рубаха просторна, зато расшитый тесьмой жилет сел как влитой. Удобно. И даже вполне симпатично, особенно если забыть о том, что ты всё-таки девушка. Повертевшись перед окном, Ольга невесело усмехнулась.