Наследница пустоты

Пустота в ответ громко вздохнула и пошевелила хвостом.

— Заметь, козочка, — задумчиво произнесла Воля. — Он ведь с первого взгляда узнал в тебе Ольгу Волынскую. И ничего не сказал про твой… назовём это новым образом. И про мужскую одежду даже не заикнулся. Не просто красивый, но ещё и умный мужик. Очень опасное сочетание.

Ольга закашлялась.

— Что привело вас ко мне, отец Герман?

Он медленно встал, выпрямился, отряхнул колени.

— Да так… шёл мимо, дай, думаю, загляну, посмотрю, как дела.

Мимо? — мысленно фыркнула Воля. — Десять вёрст для бешеной собаки не крюк?

— Шесть вёрст от нас до Храма, — Ольга тоже умела так фыркать. А вслух тихо произнесла:

— Как обычно, отец. В хлопотах.

— Давно вы не бывали на службе.

Ольга потупилась.

— Говорю же… в трудах.

Герман опять улыбнулся, и Ольга буквально почувствовала, как Воля гулко сглотнула и с огромным трудом не хихикнула.

— Через два дня будет Радоница и служба поминовения усопших.

Сказанное прозвучало не назидательно, а как бы между прочим. Мол, май, птички поют, будет праздник, и служба. Но Ольга намёк поняла.

— Я обязательно приду. И на кладбище тоже зайду.

— Вот и славно.

Он ещё раз долгим взглядом обвёл их сарай, нахмурился и вздохнул. Ну да. Смотреть было не на что: княгиня Волынская прозябала. Всей мебели — только старый дощатый стол да железная кровать. Даже отхожее место и то было выкопано за домом.

— Ну, прощайте. Храни вас Господь.

— Простите, отец Герман, и благословите.

Он перекрестил её снова, и она снова поцеловала руку.

Воля больше не фыркала.

— С Богом.

Отец Герман вышел за дверь, легко сбежал с крыльца и скоро скрылся за поворотом тропы.

Воля молчала, пока шаги его не затихли. Потом глубоко вздохнула.

— Мама дорогая, какой мужик. Я аж кончила. Мысленно, разумеется. А голос у него какой… Ты, кстати, влюблялась когда-нибудь?

Ольга хмыкнула и, закрыв дверь, задвинула засов.

— Это зачем ещё мне?

— Ну… все нормальные девушки хотят замуж. Мечтают, влюбляются, пишут сопливые дневники…

— Ага. Гарик всё время влюблялся. В кухарку, в прекрасную булочницу, в горничных… всех, кроме Марьи. Та была страшной, как вся моя жизнь.

— А ты, значит, кремень.

— А я ненавижу мужчин. От них одни беды.

Воля долго молчала.

— Какая ты всё-таки… Ребёнок, в свои девятнадцать лет совсем ещё ребёнок. С другой стороны… Если незачем, то и ладно. Кобыле легче. Кстати, ты поняла, зачем приходил отец Герман?

— Проведать меня?

— И часто он раньше захаживал?

— Я и не помню, — призналась Ольга. — Мы с Гариком как повзрослели, то редко бывали на острове, жили больше в столице.

— Сдаётся мне, что священник пришёл поглядеть на залётного мага. Который не то твой любовник, не то столичный шпион. И правильно сделал. Кстати, на кладбище там у вас кто?

— Родители… — Ольга произнесла это вслух, и её голос дрогнул.

— И ты…

— Нет, ни разу там не была. И не звала тебя в исповедники.

— Прости, козочка, я просто пытаюсь создать в голове объективную картину окружающего меня мира… — примирительным тоном произнесла невидимка.

Пустота вдруг медленно поднялась и медленно похромала к двери.

— Смотри, — вскинулась Воля. — Задняя левая лапа. Не нравится это мне.

Сука ткнулась носом в дверь и жалобно заскулила — выпусти.

Ольга открыла ей дверь. Борзая вышла на улицу, тяжело припадая на лапу, и направилась в высокую траву. Щенки сползлись в кучку. Бес и Бездна, два светлых комочка.

— Укрой их, — велела Воля. — Если сползлись, то им холодно.

Ольга накинула на щенков свой жилет. Больше согреть было нечем. Бес завозился, поднял горбоносую мордочку и приоткрыл сапфировые глаза.

— Ну и взгляд у него. Я никак не привыкну.

— Ага, — Ольга присела на корточки и рассматривала щенков. — Отец говорил, что в глазах наших собак искра хаоса.

— Кстати, об этом. Где там наша тетрадь? Открывай, поработаем.

Вздохнув, Ольга устроилась на кровати, придвинутой к столу, и открыла толстый кожаный переплёт. Остро пахнуло старой бумагой. Пожелтевшие страницы кое-где были оборваны с краю. Записи были сделаны разными людьми и в разное время, магическим карандашом и чернилами. На некоторых страницах виднелись рисунки: красивая голова борзой, верх спины, формы хвостов, лап… Пролистала с конца до первых страниц, где красовался выведенный большими и толстыми буквами заголовок «Стандарт».

— О! Счастье какое, стандарт! — Воля так обрадовалась этому слову, как будто они нашли клад. — Читай вслух, я дальнозоркая.

— Общий вид. Русская псовая борзая — собака аристократической внешности, крупного роста, сухая и крепкая, гармонично сложенная, высоконогая и довольно узкотелая. Узкая, длинная голова, пропорциональная общему сложению собаки. Под тонкой кожей отчётливо проступают крупные вены. Морда сухая и длинная, с лёгкой горбинкой. Глаза крупные, с овальным разрезом век, в щенячестве цвета, присущего драгоценным камням и металлам, у взрослых собак глаз темнеет, становясь прежним только в поле. Псовина длинная, шелковистая на ощупь, волнистая или в крупном завитке. Масти белой, половой разных оттенков, бурматной, муругой и серой, чубарой и других, кроме шоколадной. В полнолуние можно увидеть на псовине яркие искры.

— Восторг! — Воля действительно была рада. — Что там дальше?

Ольга пожала плечами и перевернула страницу.

— «Главное качество теневой борзой — способность воззрить швы мира. В работе собака либо замирает и указывает носом на место разрыва, либо, при возбуждении, начинает беспокоиться и коротко лаять. Ещё одна породная способность: работа по самым наивреднейшим из аберрантов. Самые выдающиеся собаки способны угнать даже снежных крыс — главных разносчиков смертельной лихорадки. И самая главная способность, присущая единицам борзых: своей скачкой такая собака способна „зашить края“ малых прорывов. Последняя такая собака, сука Холера, была рождена в 1961 году от Рождества Христова. С её первых потомков и начинается эта тетрадь».

— Какая чудесная кличка… А что с породным характером? Есть пометки?

Ольга полистала дальше. Пошли записи о конкретных собаках.