Одиночка. Том VIII

Глава 17

Если кому-то и казалось, что после победы над Вороном и уничтожением Насоса можно будет расслабиться, отоспаться и пару дней питаться мороженым и сгущёнкой, не думая о конце света, — этот человек явно жил в какой-то другой вселенной. В той, где нет Системы, Искры Пустоты и бюрократов, способных стереть континент одним системным запросом.

Мы выиграли битву. Вырвали Машу из-под земли, перегрузили ядро и обрушили бункер Управления прямо на голову Эль Ключе. Но войны это не закончило. Изувеченная промзона на окраине Новгорода, где мы теперь базировались, напоминала декорации к безумному постапокалиптическому блокбастеру, у которого закончился бюджет. Ржавые контейнеры громоздились друг на друга, словно пьяные гиганты, бетонные плиты перекосились, а в воздухе стоял стойкий аромат жжёной проводки, озона и чего-то подозрительно похожего на подгоревшую карамель.

Повсюду валялись обломки — куски арматуры, вырванные с корнем трубы, искорёженные дверцы от автомобилей, которые уже никогда никуда не поедут. Один из контейнеров был пробит насквозь, будто кто-то ткнул в него гигантским пальцем, и из дыры тянулся шлейф чёрного дыма, который никак не хотел рассеиваться. Вороны — настоящие, обычные вороны, не системные, не мутировавшие, просто вороны — сидели на крыше уцелевшего цеха и с интересом наблюдали за нами, словно понимали, что мы здесь новенькие и скоро либо умрём, либо свихнёмся. Один из них, особо наглый, спикировал вниз, схватил что-то блестящее из-под ног Жигано и улетел, довольный жизнью. Тёмный эльф проводил его таким взглядом, что ворона, кажется, посчитала за лучшее сменить маршрут.

Радость от выживания переполняла нас. Команда ликовала, хоть и выглядела скорее, как сборище ходячих мумий, нежели как отряд победителей. Жигано, с новообретённой силой Хранителя Пепла, умудрился где-то раздобыть мятый, закопчённый чайник и теперь горделиво кипятил в нём воду, сидя на куске разрушенной стены. Его обсидиановая кожа мерцала в тусклом свете зимнего солнца, а из носика чайника то и дело поднимался пар, складываясь в причудливые фигуры — то дракона, то череп, то что-то среднее между ними. Синие прожилки ледяной силы пульсировали под кожей, и каждый раз, когда он шевелился, воздух вокруг него покрывался тонкой изморозью. Он выглядел как персонаж из мифа, которого оживили, но забыли выдать инструкцию по эксплуатации. Аранис, смотрел на это действо с нескрываемым презрением, но и он выглядел довольным. Эльфийский хрен стоял, скрестив руки на груди, и его идеальная осанка говорила о том, что он готов заморозить половину континента, если кто-то посмеет испортить ему это редкое мгновение торжества. Между двумя эльфами — тёмным и светлым — дистанция составляла метров пять, и оба делали вид, что второй не существует. Это было похоже на развод супругов, которые вынуждены жить в одной квартире, потому что жильё дорогое.

Радж, наш блудный индиец, чья карма прошла через столько кругов ада, что буддийские монахи наверняка с ума бы сошли, пытаясь это осмыслить, сидел в стороне и медитировал. Его губы беззвучно шевелились, повторяя мантры, а руки сложились в мудру, которая, по его словам, «очищала ауру от остатков синтетической скверны». Я не знал, работает ли это, но хотя бы он был занят и никого не пытался убить. Прогресс.

Мракобес, мелкий моб Алины, устроился на капоте «Урала» и вылизывал лапу с таким достоинством, будто он был не порождением Обратного Разлома, а обычным домашним котом, которому просто не повезло с породой. Его фиолетовые глаза время от времени вспыхивали, когда он замечал движение в развалинах, но он не шипел и не бросался — просто наблюдал. Видимо, даже монстры устают от насилия.

Ус тут же занялся привычным делом. Он примостился на капоте уцелевшего «Урала», разложив на коленях потрёпанный ноутбук и скрипучую рацию, скрестив пальцы в надежде поймать хоть какой-то устойчивый сигнал среди бесконечных помех. Начальник СБ рода морщился, вглядываясь в мелькающий экран, и бормотал себе под нос что-то о частотах, шифрах и матушке-России, которая даже в апокалипсисе не может наладить нормальную связь.

Антенна рации, примотанная к обломку арматуры изолентой, раскачивалась на ветру, как указка нервного учителя. Ус крутил настройки, шипел на помехи, стучал по корпусу ладонью — проверенный поколениями русских связистов метод, известный как «метод отцовского удара». И, чудо из чудес, он сработал.

— Новгород на связи, — хрипел динамик, выплёвывая слова вперемешку с белым шумом. — Громов, ты жив? Приём.

— Жив, Игнатий, — прохрипел я в ответ, морщась от боли в рёбрах. Каждое слово отдавалось в грудной клетке тупым нытьём, будто там поселился енот и периодически кусал меня за лёгкие. — Передай Крогу, пусть готовит медблок. И ещё… пусть найдёт мне нормальный матрас. Спать на бетонных блоках — это пытка, запрещённая Женевской конвенцией.

— Вас понял, — из рации донёсся сдавленный смешок. — Крог передаёт привет и говорит, что матрасы есть, но только с наполнителем из моб-пуха. Выбирай: чесаться или спать на камнях.

— Пусть лучше чесотку лечу, чем позвоночник сращиваю, — буркнул я и отключил связь.

Рация захрипела, выплюнула последнее «на связи» и замолчала. Леонид Аркадьевич закрыл ноутбук, убрал его в потёртый кожаный чехол и посмотрел на меня. Его лицо, изрезанное морщинами, как карта забытого материка, несло выражение, которое я уже научился читать за недели совместных мытарств. Это было «я знаю что-то, чего не знаешь ты, и мне это очень не нравится».

— Господин, — сказал он тихо, отложив рацию. — Я поймал странный эфир. На частоте, которую Управление использовало для передачи системных обновлений. Там сейчас… пустота. Но не мёртвая. Живая. Будто кто-то дышит в телефонную трубку, которую забыли повесить.

— Может, остаточный сигнал? — я пожал плечами, хотя мой внутренний барометр уже начал стучать в затылок.

— Остаточный сигнал не пульсирует, — покачал головой Ус. — И не учащается. А этот — учащается. Как сердцебиение. И оно ускоряется.

Через двадцать минут тишины Леонид Аркадьевич принёс напиток.

— Кофе, господин, — произнёс он с таким лицом, будто предлагал мне ключи от рая. — Тёплый. Крепкий. С горьковатым привкусом, собранный по крупицам из последних запасов.